Чтение онлайн

— В ночи? — переспросила Ольга. — Да сейчас и семи часов еще нет. Я хочу побродить по городу и кое-что обдумать. Вам, джентльмены, возможно, покажется странным, но у меня есть кое-какие мысли. Они, кстати, касаются не только смерти старика. Глубоко, знаете ли, личные. И мне бы хотелось немного порассуждать. Про себя. Я хочу побыть одна. Похожу по древним улочкам Первозванска, а потом вернусь в Усольцево. Вот и все мои желания. — Ольга никак не могла понять, почему столь простые требования вызывали у ее знакомых такое острое чувство неприятия. Секундой позже она, правда, сообразила: Аристарх и Меняйленко за нее боялись. Отвечая на эту мысль, она рассмеялась и примиряющим жестом положила руку на рукав черного пальто администратора.

— Так вы и вправду за меня боитесь? Ваши слова, стало быть, не только дань вежливости? Уверяю вас, что ничего страшного со мной не случится. Я привыкла далеко за полночь возвращаться домой в Москве, а там преступность, наверное, не чета здешней. Кроме того, — тут она полезла в сумочку и вынула баллончик со слезоточивым газом, — у меня есть, чем попотчевать приставалу. Я же журналистка, как вы не понимаете! — чуть ли не со слезами в голосе обратилась она к собеседникам.

— Считайте, что вы нас убедили, — сказал со вздохом Меняйленко и полез в карман. — Вот, держите— это моя визитная карточка. Покажете, если что — и вас никто не тронет, обещаю. Ну а это — деньги, возьмите.

Меняйленко нагнулся и нырнул в автомобиль, словно давая тем самым понять, что заботу об Ольге он оставляет целиком на волю судьбы. В ту самую минуту, как администратор забрался в машину, он выбросил девушку из головы — его ждали важные дела, а все, что он мог сделать для нее при сложившихся обстоятельствах, он уже сделал.

— Только не задерживайтесь долго, — сказал Аристарх, просовывая из окошка автомобиля руку и вкладывая что-то Ольге в ладонь. Одновременно он со значением сжал ее пальцы. — Если вы не вернетесь в Усольцево до полуночи, я поеду вас разыскивать. Помните об этом и не надрывайте мне сердца.

Последние слова прозвучали бы несколько напыщенно, если бы нелегкая ирония, которой Аристарх их сдобрил. Заворковал, обретая жизнь, мотор, и «Мерседес» умчался, оставив Ольгу на застроенной двухэтажными покосившимися домиками улице незнакомого ей Первозванска.

Ольга подошла к фонарю и стала исследовать пожалованные ей Собилло и Меняйленко деньги — две пачки купюр. Интересно, кто из этих двух господ щедрее, ухмыльнувшись подумала она и пересчитала кассу. Два и два — или, вернее, две тысячи и две тысячи — Ольга все еще не отделалась от привычки считать деньги «лимонами».

Одинаковая, до копейки, щедрость — подивилась она, укладывая пачки в сумочку. Может, именно такую сумму принято ассигновать девицам, которые оказываются под покровительством господ из дворянских клубов? Вздохнув, она отметила про себя, что четыре тысячи — это ее примерно полугодовой заработок. Первозванск — город контрастов. Следовало, однако, приступать к делу, которое она замыслила. Прежде всего, ей хотелось перекинуться словом с соседями швейцара — то есть добросовестно выполнить работу Кругляка. Вернувшись во двор через арку, она поднялась по скрипучим ступеням и три раза позвонила у подъезда гражданину Савельеву Ф.Г.

Через час с четвертью, когда темнота окончательно накрыла город, журналистка вышла из подъезда, осторожно прикрыв за собой дверь.

В сущности, разговор с соседями мало что дал. Представившись корреспонденткой из московской газеты, Ольга попросила их коротко рассказать о Николае Павловиче Ауэрштадте и о том, что, по их мнению, произошло ночью. Кругляк оказался прав, обитатели квартиры № 1, за исключением старика Савельева, исправно дрыхли. Но и тот не сообщил ей ничего сенсационного: о том, что в гости к швейцару кто-то приходил, было известно с самого начала — да и дознаватель этого не отрицал, просто не придал этому особенного значения.

Ольга пошла по двору, в задумчивости подкидывая носком сапожка рыхлый февральский снег. Одна вещь не давала ей покоя — слова Савельева о том, что гость швейцара слишком уж припозднился. Пришел среди ночи, что для пенсионера, каким, скорее всего, должен был оказаться собутыльник Ауэрштадта — было не самым привычным для прогулок временем. О том, что старики имеют обыкновение вставать ни свет, ни заря, она имела представление, но знала и то, что ночью они предпочитают оставаться дома. Пенсионеры, по ее наблюдениям, чрезвычайно заботились о продлении своего существования — вот почему по темным улицам ходили крайне редко и просиживали бесконечные часы, чтобы попасть на прием к врачу в районной поликлинике.

Выбравшись на сравнительно цивилизованную улицу, откуда уже было рукой подать до центра, Ольга вдруг остановилась, как вкопанная — до того ее поразила мысль, только что пришедшая в голову.

Время смерти! Если верить Савельеву, которого мучила бессонница, гость явился к швейцару уже за полночь. Когда Савельев завалился спать, часы показывали половину первого. Была у пенсионера такая привычка — не только мысленно фиксировать время, когда он отходил ко сну, но и записывать его. Потом старик, пользуясь этими записями, отмечал на вычерченной на миллиметровке оси час и минуту этого знаменательного события и строил кривую своей засыпаемости в течение недели, которую и относил потом в районную поликлинику, где совершенно не имели представления, что с этими удивительными графиками делать.

По словам же врача «скорой помощи» выходило, что швейцар умер в третьем часу ночи, то есть примерно через полтора-два часа после визита. Даже если врач ошибался, время смерти все равно до странности близко соседствовало со временем прихода неизвестного гостя.

Если это и совпадение, решила Ольга, то чрезвычайно подозрительное. К тому же, ни Савельев, ни другие соседи не отмечали у Ауэрштадта склонности к сердечным заболеваниям. Наоборот, «здоров, как бык» — отзывались они о старце. Никто из них не мог припомнить случая, чтобы гигант Палыч хотя бы раз страдал от какого-нибудь недомогания.

Еще одно очко в мою пользу, подумала девушка. Вот брошу журналистику и открою частное детективное агентство — будете знать! Последние слова она произнесла вслух, бросив их, что называется, «на ветер», хотя кто и что должен был о ней знать, в данный момент для нее самой являлось загадкой. Скорее всего, эти слова, как и все те, что она произносила мысленно или вслух, предназначались ее неверному возлюбленному, Павлу Каменеву, который два месяца назад вскружил ей голову, а два дня назад исчез в неизвестном направлении с таганской квартиры, где они жили с ним душа в душу.

За два с лишним месяца их совместного житья Паша иногда задерживался по причине важных дел, требовавших его неотступного внимания, но не более чем на несколько часов. Конечно, принимать во внимание всякого рода случайности тоже приходилось, но Ольга не верила, что исчезновение друга — результат обыкновенного дорожного происшествия.

В таком случае оставалось одно: подозревать, что на жизнь и здоровье Паши покусились некие негодяи, что — само собой — вело к размышлениям о деле, которым он занимался. Врагов у Паши вроде не было — Ольга, по крайней мере, ничего о таковых не знала. Паша ей об этом не рассказывал, да и по телефону рассерженных голосов, требовавших его подозвать, Ольге ни разу не приходилось слышать. С другой стороны — что, собственно она знала о его друзьях и недругах? Да ровным счетом ничего. Тут Ольга начинала ненавидеть благословенную сдержанность своего сожителя. За два с лишним месяца ей так и не удалось узнать, чем Паша занимался. По этому поводу он хранил абсолютное молчание, отделываясь от нее дурацкими поговорками вроде «меньше знаешь — крепче спишь», или «один глупец способен задать больше вопросов, чем дюжина мудрецов способна разрешить».