Чтение онлайн

Воцарилось недолгое молчание. Питер Марриэт, слишком зачарованный происходящим, преодолел свою застенчивость и спросил:

– Скажите, пожалуйста, а что такое анаграмма?

– Когда вы из букв одного слова или нескольких слов, путем их перемещения, получаете другое слово. Здесь же я обратил внимание на согласные «р», «н» и «в» в подписи «Р. Нейв», – нравоучительно ответил Готт, – и, меняя их местами, получается «в», «р» и «н», то есть те, из которых складывается слово «ворон». Другими словами, Нейв – хотя и весьма изощренным способом, что характерно для нынешних психоаналитиков – поставил свою подпись под двумя из пяти изначальных посланий. На самом деле под тремя. Ворон охрип, цитата из «Ночного ворона». И второй отрывок из «Макбета», который прозвучал ночью из радиограммофона и который я выключил перед словами не о вороне, а о карканье и «грачином лесе». Когда нынче вечером мистер Эплби сообщил мне, что получено шестое послание, я смог дословно разгадать его. Поскольку было одно послание, самое меткое из всех, которое не поступило: послание, где ворон, месть и «Гамлет» связаны воедино. Большинство из вас помнит, что я имею в виду: восклицание Гамлета в пьесе «И ворон, каркая, ко мщению зовет». Мистер Эплби почти ждал дальнейших посланий. И эти слова Гамлета были сказаны ему по телефону несколько часов назад. Звонок, как смог сообщить ему телефонист из коммутатора, был сделан из комнаты Нейва. Когда мистер Эплби ринулся туда, он обнаружил рядом с телефоном принадлежавший Нейву томик Шекспира, открытый на той самой странице. На полсантиметра ниже этой строки экспресс-анализ выявил свежий отпечаток указательного пальца правой руки Нейва. Это стало концом – или совсем не концом – дела. Повторяю, в Нейве присутствовало нечто, что не позволило убийце скрыться. Он дал полиции ниточку, и когда расследование, казалось, застопорилось, снова подбросил улику. «И ворон, каркая, ко мщению зовет».

Готт слегка переменил позу.

– Я сказал – совсем не концом дела. Даже на этой стадии существовала загвоздка. Но прежде чем перейти к ней, позвольте мне вкратце изложить то, что, по моему мнению, произошло, и рассказать о некоторых важных моментах, которые я еще не упомянул, например, о железном кресте.

Не будь железного креста, я полагаю, не было бы и убийств. И именно из-за железного креста возникла та заминка в деле в том аспекте, как оно видится публике. Однако начну с самого начала.

Вот лорд Олдирн, подлинный символ некоего старого миропорядка. Он, повторяю, государственный деятель, философ и теолог. Его творения широко известны, они стоят на полках большинства думающих людей, включая, как мне известно, мистера Эплби. И вот снова сэр Ричард Нейв, другая типичная фигура: ученый, закоренелый номиналист, воинствующий атеист – в чем многие из вас сумели убедиться из разговоров с ним – и ярый обличитель суеверий, духовенства, обрядничества и всего прочего. Что же происходит потом? Решает ли Нейв покончить с символом всего, что противостоит ему? Думаю, что нет. Но он совершает нечто другое. Частично из-за некой потребности своего характера и частично, как я предположил, подвергнувшись влиянию нынешнего идеологического терроризма, он начинает плести паутину разрушительных фантазий вокруг фигуры Олдирна. У меня в голове засели две его фразы, по-моему, сказанные им относительно детективных романов и фильмов-боевиков: «здоровая трансформация подавляемых преступных наклонностей в фантазии» и «предохранительные клапаны». Сейчас вполне возможно, что придумывание воображаемых преступлений есть «здоровая трансформация» и все такое. Я не знаю. Но то, что сделал Нейв, представляло собой нечто иное: он начал обдумывать и представлять себе преступление против реального человека, которого он по-настоящему ненавидел. Вообразить, что это являлось предохранительным клапаном, – психологический дилетантизм. И настал момент, когда влечение перешло границы фантазии и стало мало-помалу воплощаться в реальность.

Именно это я имел в виду, когда говорил, что убийство в некотором смысле не являлось предумышленным. Даже когда появились послания, ситуация складывалась лишь таким образом, что фантазии угрожающе вышли из-под контроля. Я не знаю, когда Нейв обзавелся револьвером, но именно на это действие я бы указал, если бы мне пришлось определять момент, когда безумие возобладало. Он вооружался на случай всяких неожиданностей.

Однако, как я уже сказал, он не намеревался стрелять в Олдирна: револьвер служил для обороны. Его захватывала и неумолимо влекла вперед уникальная драматическая возможность, возможность противостоять Олдирну в истинном образе Возмездия и убить его в тот момент, когда он напрасно зовет на помощь. Мне кажется, он планировал зарезать Олдирна, так же, как зарезали Боуза, и оставить тело, чтобы его обнаружил Гамлет. Это была навязчивая фантазия, и можно сказать, что стечение обстоятельств окончательно лишило его разума. Но даже тогда все могло остаться чистой фантазией, а послания – невинной причудой, которой так и не нашли бы объяснения. Фатальной поворотной точкой стало появление железного креста.

И вот, почти прямо под рукой, над епископским креслом должен был стоять тяжелый железный крест. Какое жутко символическое и ритуальное значение приобрели бы его действия, если бы он смог схватить этот символ и вышибить мозги своей жертве! Так что он отказался от кинжала, который намеревался использовать, однако на крайний случай оставил револьвер.

Тогда почему его план не сработал? Зачем он стрелял? В идеале можно было бы найти ответ – и, соответственно, вплотную приблизиться к поимке преступника – на основании двух моментов, которые я упомянул: подслушанный разговор и шляпа, не принадлежавшая Счастливчику Хаттону. Короче говоря, мистер Эплби нашел шляпу в комнате лорда Олдирна и заключил, что это шляпа не его, поскольку по размеру была больше остальных шляп лорд-канцлера. Однако есть определенное условие, что чья-то новая шляпа будет по размеру больше, чем его же старая: если тот страдает от болезни Педжета.

Если Готт наслаждался странным поворотом, который принимал его рассказ, то он и виду не подал. Его голос звучал почти бесстрастно.

– Лорд Олдирн был смертельно болен. Однако откуда вдруг такие страсти вокруг обсуждения медицинских тонкостей диагностики между Нейвом и доктором Биддлом в разговоре, подслушанном в зале мной и мистером Эплби? Я припоминаю, что они говорили. Нейв сказал: «Явно локализованная форма. Леонтиаз костный». А доктор Биддл ответил: «Леонтиаз раскосый! Простая, генерализованная болезнь Педжета». И по поводу этого Нейв жутко разозлился. Почему? Ну, я не хочу и не могу вдаваться в медицинские тонкости. Скажем, было так. Нейв, по существу, говорил следующее: «В тот момент, когда я собирался нанести удар, я вдруг вспомнил полузабытую общую медпрактику. Я увидел, что хочу пробить патологически толстый и плотный череп, напоминающий слоновую кость. Поскольку я не мог рисковать, я отбросил крест и вместо этого выстрелил». А доктор Биддл, в сущности, ответил вот что: «Вы ошиблись. Череп, конечно, аномально толстый, но отнюдь не аномально плотный – скорее, наоборот». Другими словами, Нейв использовал револьвер и тем самым свел на нет предполагаемый эффект, поскольку, внезапно убедившись в смертельной болезни Олдирна, из-за недостатка знаний не смог поставить, так сказать, «молниеносный» диагноз. Он предполагал, что ударит по чему-то вроде бильярдного шара. На самом деле это было не так. Его удар вполне мог достичь цели. И эта ошибка уязвила его тщеславие. Доктор Биддл говорит мне, что если бы Нейв основательно не подзабыл общую медпрактику, он бы давным-давно определил недуг Олдирна по характерной сгорбленной походке и другим симптомам.

Именно вопрос о внезапном изменении плана является наиболее яркой отличительной чертой дела. Именно там преступник столкнулся с непредвиденным. И именно там он мог быть схвачен, так сказать, случайно, нежели по уликам и намекам, которые он добровольно предоставлял. Компетентный человек – проницательный судмедэксперт, – послушав профессиональные разговоры в зале, полагаю, мог бы сделать на основании этого далеко идущие выводы. В любом случае именно здесь становится очевидной вся причудливость и извращенность дела. Рассказывая о нем ради красивости и интриги, здесь вполне можно бы и закончить. Тем не менее существует еще один немаловажный фактор, который я должен разъяснить.

Даже с учетом всего этого в деле против Нейва существовала загвоздка, некая нестыковка. Мистер Эплби, как вы помните, в своем расследовании достиг определенного этапа, на котором он исключил возможность совершения преступления одним человеком. Анализируя события, связанные со смертью Олдирна, с точки зрения того, что было известно и доказано касательно передвижений людей, он выяснил, что никто не мог совершить всех действий один. У убийцы должен был быть сообщник. Был ли он у Нейва? Преступление, которое ему вменяется – воплощение своей фантазии в реальность, – не из тех преступных деяний, где можно ожидать наличие сговора. Тогда что же представляло собой истинное положение вещей? Нельзя было доказать, что Нейв не мог отправить любое из посланий. Нельзя было доказать, что он не мог убить Олдирна. Нельзя было доказать, что он не мог убить Боуза. Однако можно было убедительно доказать, что он не мог напасть на доктора Банни. В момент нападения Нейв разговаривал в зале с леди Элизабет, мистером Эплби и мной. Казалось бы, что логично в первую очередь искать вероятного сообщника Нейва. Но сообщника у него не было.

Рассмотрим взаимоотношения всех этих событий, на которые опирался мистер Эплби при использовании метода исключения. Послания явно согласуются между собой и связаны с убийством Олдирна. Вне всякого сомнения, отправлявший их субъект прямым образом замешан в этом убийстве. Затем возьмем смерть мистера Боуза. Ей существует лишь одно разумное объяснение: его убили потому, что он что-то знал о смерти Олдирна. Вот теперь мы подходим к нападению на доктора Банни.

Было ли это нападение наряду с другими событиями связано с убийством лорд-канцлера? По существующей версии выходит, что да. Нынче утром за завтраком мистер Клэй высказал предположение, что аппарат Банни, являющийся высокоточным диктофоном, может содержать некую улику или ниточку. С его помощью можно определить голос, пусть даже изощренно измененный, который продиктовал послание «Я не крикну: Гамлет, отомсти!». В связи с этим, предположительно, преступник всполошился и вскоре напал на доктора Банни с целью завладеть потенциально инкриминирующим его валиком. Эта версия подкрепляется тем фактом, что искомый валик, подписанный «Любопытное послание», действительно исчез. Однако остается вопрос, является ли это единственным возможным объяснением нападения на Банни, является ли это убедительным или даже вероятным объяснением. Зачем, к примеру, едва не убив человека, красть из его комнаты нечто, что вполне можно похитить без применения насилия? Для подобного похищения была масса времени между замечанием мистера Клэя за завтраком и тем моментом, когда Банни отправился к себе. Так вот, я считаю, что вполне доказуемо, что нападение на Банни не являлось ни делом рук убийцы, ни его сообщника. Оно относится к совершенно другому делу.

Общеизвестно, что события, свидетелями которых мы стали, осложнились версией о возможном шпионаже. У лорда Олдирна был с собой важный документ, и его безопасность вызывала тревогу. На самом деле бумага находилась вне опасности, но, тем не менее, тревога была вполне обоснованной. Шпионы, охотившиеся за этой бумагой, находились среди нас. Их возможные действия в огромной мере вызывали беспокойство и озабоченность мистера Эплби, о чем я уже говорил. Однако их работа не увенчалась успехом. Они не имели к убийствам никакого отношения, и предполагалось, что они исчезли со сцены. Однако они в конце концов заявили о своем присутствии весьма небезуспешными действиями, поскольку нападение на Банни представляет собой их последнюю попытку завладеть документом.

Позвольте мне задать два вопроса. Как именно напали на Банни? Его ударили сзади по голове в темном коридоре неподалеку от его комнаты. Где находился документ в момент нападения? В кармане у мистера Эплби. Пожалуйста, взгляните на мистера Эплби.

Ярко вспыхнул свет. Все недоуменно уставились на Эплби. Это произвело яркий, хотя и немного банальный эффект, который Готт позволил себе в конце своего рассказа.

– Вы тотчас же увидите, что я имел в виду. Первое, о чем я вскользь упомянул в разговоре с мистером Эплби о Банни, это то, что они с ним похожи. И то же самое мистер Эплби говорит мне. Раут, здешний эконом, спутал его с Банни. Так вот, шпионы, догадавшись, что документ перешел в руки мистера Эплби, предприняли последнюю отчаянную попытку. Однако человек, которого они приняли за мистера Эплби, направляющегося в комнату Банни для проведения расследования, на самом деле оказался самим Банни. И когда они поняли, что их план провалился, они очень ловко похитили «Любопытное послание», тем самым отведя от себя подозрение в нападении и искусно «переведя стрелки» на убийцу. С осознанием этой простой последовательности событий последние аргументы в защиту Нейва теряют всякий смысл.