Смерть в катакомбах
Шрифт:
– Взрывчатка будет в шляпе? – вздрогнула Зина.
– Нет. В тулье шляпы будет вложен ключ и записка с адресом – это будет то место, из которого мы отгрузим взрывчатку. Она спрятана там. Скажу тебе больше: взрывчатки будет много. Пойдет под откос поезд с оружием. Видишь, я и так сказал тебе больше, чем надо. От тебя зависит вся операция.
– Пошли кого-нибудь другого! – прошептала Крестовская, причем ей казалось, что она кричит.
– Больше никого нет.
– Я не могу… Правда…
– Зинаида Крестовская! Мы с вами не в детском саду в песочнице играем! И вы все еще являетесь сотрудником НКВД! Вспомните, что означает ослушаться приказа вышестоящего по званию, своего командира! – загремел Бершадов.
– Ясно, – голос Зины выровнялся, стал спокойным. – Значит, если я откажусь идти и добывать эту взрывчатку, ты меня убьешь?
– Да, – в лице его не дрогнул ни один мускул. И Зина поняла, что он сказал правду. Убьет. Без колебаний. И впервые в жизни, как и многое в эту страшную ночь, Крестовская вдруг подумала, что совсем не знает этого человека. Потому и смотрела на него, словно видела в первый раз.
Утро 4 января 1942 года, Одесса, переулок Маланова
Было около 10 утра, когда Крестовская с трудом протиснулась в переулок. Несмотря на достаточно ранний час, здесь было очень много людей. Серебряный перстень она предусмотрительно надела на указательный палец левой руки. Зине было непривычно носить настолько массивное украшение и ей все время казалось, что перстень обжигает ей руку.
Люди на этом стихийном базаре что-то продавали и что-то покупали, но чаще всего здесь происходил натуральный обмен. У одних были продукты – сметана, сливочное масло, крупы, сало, у других – кольца и вазы, спрятанные под вытертыми пальто, фамильные портсигары, часы и многое другое, что должно было уйти из семей, в которых хранилось поколение за поколением, чтобы спасти членов этих семей от голодной смерти.
Это было страшной иллюстрацией войны – голодные глаза тех, кто с кровью отрывал от сердца последнее: память о родителях, о счастливых годовщинах, подарки детям, подарки от детей… Нет, здесь не было излишеств, не было роскоши. Здесь вообще не было богатых. Здесь было отчаяние, которое, как плотная солевая корка, покрыло все и всех. И эту корку разбить было нельзя.
Лишь попав в этот переулок, Зина поняла, что не может идти посреди этого всеобщего горя. Но она шла, раздвигая его. Шла, высоко подняв голову и стараясь смотреть только вперед, а не по сторонам.
Среди этой толпы она не заметила женщину, держащую красную шляпу. Крестовская нахмурилась. Нет, она не боялась Бершадова и тем более не боялась смерти, но… Но это был ее выбор – остаться в Одессе и подчиняться приказам. Значит, поступить по-другому она не могла. Тем более, выполнить свою миссию плохо. Зина замедлила шаг.
Пройдя переулок от начала и до конца, толкаясь между спинами, получая тычки, она развернулась и пошла назад. В этот раз она решила быть более внимательной. И ей повезло.
В середине переулка вдруг мелькнуло что-то ярко-красное. Зина сразу направилась туда. И увидела высокую светловолосую женщину, которая держала в руках ослепительно красную шляпу.
Зина не носила шляп и была абсолютно к ним равнодушна. Но эта шляпа была настоящим произведением искусства. Она моментально вызвала в ее памяти другие времена, пламенея ярким факелом посреди обычной, серой, беспросветной жизни грязного базара.
Роскошные туалеты дам. Драгоценности. Меха. Приемы с шампанским. Элегантность, манеры, улыбки… Зине не пришлось видеть всего этого, но она поняла – шляпа из этого мира. Она вдруг представила, как необычно выглядела бы в ней. Может быть, это оценил бы даже Бершадов… Крестовская ускорила шаг. До женщины со шляпой оставалось шагов десять, как вдруг…
Зина моментально ощутила их приближение, она стала невероятно чувствительной. И интуиция в очередной раз ее не подвела.
В переулке вдруг появились румынские солдаты с оружием и немецкий офицер. Толпа замерла. Зина замедлила шаг.
Прямым, четким шагом солдаты с офицером приблизились к женщине со шляпой. Офицер молча выхватил шляпу у нее из рук. Солдаты заломили ей руки за спину. Один из них ударил женщину прикладом винтовки в лицо, и из ее рассеченной скулы хлынула кровь. Женщину подхватили под заломанные руки и поволокли. Люди в переулке расступались в страшном молчании. Все это произошло за каких-то пару минут…
У Зины перехватило дыхание. Еще несколько мгновений, и ее тоже арестовали бы вместе со связной Бершадова. Развернувшись, она побежала к выходу из переулка. Сердце выскакивало из ее груди…
Глава 6
Ночь с 5 на 6 января 1942 года, Одесса
– Идиотка! – Глаза Бершадова метали молнии. Сжав кулаки, он так стремительно пошел на нее, что Зина не успела отскочить. В первый миг она жутко растерялась – так сильно, что задохнулась. Раньше это уже с ней бывало – она полностью терялась при одном только упоминании о Бершадове. Но потом это прошло.
Несмотря на начало войны и все ужасы оккупации, несмотря на тяжкий крест смертельно опасной подпольной работы, с которой она справлялась не всегда, в отношениях с Бершадовым Зина чувствовала себя удивительно спокойно. Они любили друг друга. Между ними все было определено. Так она думала. Они принадлежали друг другу урывками, в смертельной опасности, что только усиливало остроту ощущений. И Зина уверовала, что так будет всегда. Она была его женщиной, а он – тем мужчиной, к которому шла все эти годы. Единственным мужчиной, который мог разгорячить ее застывшую кровь. Она не просто любила его – она его боготворила, благоговела перед ним, как перед каким-то высшим существом, божеством. И думала, что теперь все всегда будет так. И, главное, – он тоже по-другому станет к ней относиться. Если уж в его жизни она номер один.
Но, как оказалось, Крестовская ошибалась. Номером первым она не была, была лишь одним из многих номеров, составлявших костяк его жизни. Первым номером в жизни Бершадова был его долг, и в этом долге – он сам. И вот теперь Зина увидела его прежнего, и в глазах, сверкающих неподдельной яростью, блеснули отпечатки того самого прошлого, от которого она мечтала избавиться…
Она вдруг увидела перед собой того самого Бершадова, которого боялась до смерти. Того самого, что пытал ее в салотопке и готов был убить. Того самого, который однажды растоптал ее гордость и заставил быть его агентом, лишив последних крох собственного достоинства. Это снова был смертельно ядовитый, опасный, безжалостный Бершадов, а не близкий ей человек.
Куда делся, куда исчез тот мужчина, который спал с ней под одним одеялом, ласкал ее тело, целовал с неподдельной, самой искренней на земле нежностью и смеялся? Тот, который, крепко прижимая к себе, дарил ей надежду и силу крепостью своих объятий и самое невероятное на земле счастье – упиваться любовью, пока огонек его сигареты тихо тлеет в ночи?
Все изменилось, и Крестовская вдруг почувствовала такую потерю, что это разочарование причинило ей просто физическую боль. Лучше бы он ее ударил. Она перенесла бы это легче. А так… Иногда возврат к прошлому несет урон более разрушительный, чем физический удар.