Чтение онлайн

– Ты будешь здесь? – спросил Алекс, направляясь к двери.

– Нет, я хочу поработать дома. Звони туда.

Перед рассветом Натаниэль проснулся. Небо уже посветлело, открытое окно смутно серело правильным прямоугольником. Натаниэль нащупал лежащие на ночном столике сигареты и зажигалку, закурил. «Рано или поздно я загублю себе легкие, – подумал он. – Или желудок. Или еще что-то, не помню. На что там действует курение натощак?» После подобных мыслей логично было бы немедленно погасить сигарету. Вместо этого Розовски затянулся еще глубже. Какая-то мысль пришла ему в голову перед самым пробуждением, даже не перед пробуждением, а в тот неуловимый миг, когда сон начинает размываться явью. Но то ли от сигаретного дыма, то ли еще по какой-то причине, мысль растворилось в сером рассветном сумраке так же, как и сон.

Он подошел к письменному столу, включил настольную лампу. Нашел среди разложенных накануне бумаг письмо Ари Розенфельда жене. Сел в кресло и принялся, в который уже раз, читать его. Он вспомнил, какая именно мысль посетила его разгоряченную бредовыми снами голову перед пробуждением. Где же… Ага, вот: «…И, кроме всего, постараюсь отправить тебе этот забавный портрет. Художник мне, по-моему, изрядно польстил. Впрочем, ты и сама можешь убедиться. Кстати, художник тоже москвич, и мы были когда-то знакомы. Его зовут Яша Левин. Вряд ли ты его помнишь, а я сразу узнал. Выглядит он все тем же стареющим хиппи – драные джинсы, пегие волосы собраны в пучок на макушке. Кстати, он меня не узнал. А может быть, узнал, но сделал вид, что нет…»

Яша… Розовски отложил письмо и задумался. Яша Левин. Ну да, он его тоже знает. Постоянный обитатель улицы Рамбам.

Улицы Рамбам…

Габи, в разговоре с «Соколовой», упоминал кафе на улице Рамбам.

Можно было бы попробовать.

Уличный художник Яша Левин. Сидит на тротуаре и рисует портреты праздношатающихся туристов, желающих вкусить жизнь тель-авивской богемы.

Он снова начал читать.

«… Мне дорог этот портрет – не знаю, почему, – писал далее банкир. – Во всяком случае, когда ты соберешься сюда, не забудь его, пожалуйста…»

Судя по тому, что письмо оказалось в числе важных документов, Соколова перечитывала его перед отъездом. Наверняка, она выполнила просьбу мужа. И, значит, портрет должен был лежать в сумке… Розовски вспомнил о большом плотном пакете белой бумаги, который сам же сунул в свой «кейс» и забыл осмотреть его.

«Осел!» – он почти бегом побежал в салон, взял из кресла брошенный с вечера «кейс».

Так и есть. В белом пакете лежал портрет покойного банкира. Карандашный рисунок, выполненный профессионально, но без особого блеска, наклеенный на толстый негнущийся картон и вставленный в металлическую рамку. Натаниэль вернулся в кабинет, положил портрет рядом с документами и снова вернулся к письму.

«… Возможно, я не успею передать портрет, – писал Ари Розенфельд. – В этом случае, сразу же по приезде обратись к моему адвокату, Цвике Грузенбергу. Я уже писал тебе о нем. Обратись к нему и обязательно возьми портрет. Конечно, если я сам, по какой-либо причине, не смогу тебя встретить…»

Натаниэль усмехнулся. Видимо, банкир Ари Розенфельд был весьма сентиментальным человеком. Это как-то не очень вязалось со сложившимся стереотипом современного банкира: жесткого, энергичного и сухого человека. Впрочем, жизнь то и дело ломает стереотипы.

«…Что бы ни случилось, знай: я любил и люблю тебя…»

Портрет мог оказаться и неким знаком, принятым между влюбленными. Или еще чем-то.

Натаниэль отложил письмо и принялся внимательно разглядывать портрет. Солнце уже взошло довольно высоко, так что свет настольной лампы не помогал, а скорее мешал. Он щелкнул выключателем. Портрет как портрет, ничего особенного. Скорее всего, дань каким-то сентиментальным воспоминаниям юности. Нужно будет позвонить Алону, извиниться и занести портрет. Но – потом, потом, когда дело будет окончено. А пока…

Натаниэль отложил портрет и письмо и прошлепал на кухню – готовить себе завтрак.

Несмотря на ранний час, улица Рамбам была полна народу. Натаниэль Розовски прогулочным шагом двигался по тротуару, от Алленби, изредка вынужденно замедляя движение. На углу он остановился и некоторое время молча наблюдал за работой уличного художника. Описание покойного Розенфельда отличалось точностью – действительно, типичный постаревший хиппи. Хвост на макушке, прожженная в нескольких местах майка, вылинявшие ободраные джинсы. Золотая серьга в ухе. Но движения, которыми он набрасывал портрет женщины, сидевшей напротив на раскладном стульчике, были уверенными и профессиональными.

– Привет, Яша, – сказал Розовски.

– Натан? Привет, привет, – Яаков Левин скупо улыбнулся детективу и снова опустил взгляд на планшет. Средних лет туристка, позировавшая художнику, с неодобрением посмотрела на типа, мешающего столь важному делу.

– Exquse me, missis, – Натаниэль галантно поклонился. – Я не хотел вам мешать, но долг службы… – он развел руками с огорченным видом. – Этот экзотический джентльмен подозревается в попытке изнасилования, и я вынужден…

Туристка подскочила, словно ужаленная, и растворилась в толпе гуляющих.

Левин замер с поднятым карандашом и озадаченно осмотрелся.

– Что это с ней?

Розовски меланхолично пожал плечами.

– Следует изучать иностранные языки, друг мой. Тем более, что ты имеешь дело с иностранцами. А ведь в школе, в Москве, много лет назад ты, безусловно учил иностранный.

Яаков подозрительно посмотрел на детектива.

– Во-первых, я учил немецкий.

– Ну, извини, – Розовски развел руками. – Ошибка вышла.

– Что это ты ей сказал? – спросил художник воинственным тоном. – Ну-ка, выкладывай! – он выпрямился во весь свой двухметровой рост и угрожающе навис над казавшимся миниатюрным Натаниэлем. – Говори, фараон чертов!

– Тихо, тихо, – зашептал Розовски, виновато улыбаясь. – Что ты расшумелся? Ты мне срочно нужен. Как бы я ее сплавил, если она пялилась на тебя томными глазами? Ну, сказал, что полиция подозревает тебя в изнасиловании семидесятилетней старухи. С отягчающими вину обстоятельствами.

Яаков немного подумал и вдруг расхохотался.

– Уверен, что ты ее не испугал, – произнес он, вытирая выступившие слезы. – Просто она решила, что ты записал и ее в старухи. И оскорбилась. Ладно, черт с тобой. Поставь банку пива в качестве компенсации.

– Хоть две, – облегченно вздохнув, сказал Розовски. – А если ответишь на мой вопрос – куплю тебе пак пива, – он раскрыл папку и показал Яакову портрет Ари Розенфельда. – Это твоя работа?

– Моя, – ответил художник. – Вот, в углу подпись, – он показал. – Видишь?

– Ты можешь вспомнить, когда рисовал этот портрет?

– А что тут вспоминать? – спросил, в свою очередь Левин. – Вот же дата, ослеп, что ли?

Розовски шепотом выругался. В этом деле он все больше и больше проявлял какую-то, просто, фантастическую, рассеянность. Действительно, сейчас, когда Яаков ткнул пальцем в рисунок, он и сам заметил четкие мелкие цифры в верхнем углу рисунка. За месяц до смерти банкир позировал уличному художнику для портрета.