Смерть в кредит
Шрифт:
Я бросился, перепрыгивая через ступеньки… Шлеп! Вот так! Сразу!.. Прямо на середину лестницы! Кровь в моих жилах застыла!.. Вдруг меня осенило. Я замерзаю! Я дрожу! Довольно! Хватит! Я больше не сделаю ни шагу!.. Как бы не так! Я передумал! Я опоздал!.. Я перегнулся через перила! И заметил… Место на набережной, откуда это доносилось, было гораздо ниже… Теперь вокруг все гудело… Люди сбегались отовсюду!..
Площадь была переполнена спасателями! Подбегали еще и другие. Все переговаривались… Суетились во всех углах с баграми, палками, лодками… Свистки и сирены завыли все вместе… Гвалт, суматоха!.. Они старались, лезли вон из кожи… Но ничего не смогли выловить!.. Маленькое белое пятнышко в волнах… уносило все дальше…
Я еще видел его оттуда, где стоял, прямо на середине реки… она проплыла посреди понтонов… Я даже слышал, как она задыхалась… Я отчетливо слышал ее бульканье… Я слышал также сирены… Слышал, как она захлебывалась… Ее подхватил отлив… Ее унесло в пучину… Крошечный белый кусочек скрылся за дамбой! О мамочка моя! О проклятие! Она точно захлебнулась!.. Мне нужно поскорее сматывать удочки! Дать по башке этому недорослю! Нельзя, чтобы нас застали здесь!.. Надо спрятаться, когда они придут… Это же надо!
Он больше не мог бежать… Я оттолкнул его… отшвырнул в сторону… Он ничего не видел без очков… даже фонарей. Он на все натыкался… Дышал, как пес… Я схватил его, поднял и понес наверх!.. Я бросил его в постель… Подбежал к двери старика!.. И с силой ударил! В ответ ни слова!.. Давай! Я постучал снова! Изо всех сил… Тогда я налег на дверь! И вломился!.. Готово! Он был там!.. Точно такой же, как я его видел тогда… развалившийся перед решеткой, весь красный… Он спокойно поглаживал себя по брюху… Он уставился на меня, так как я прервал его занятие… Захлопал глазами… Он ничего не понимал… «Она утопилась! Она утопилась!..» — закричал я ему… Я повторил это еще громче!.. Я надрывался… Жестикулировал… изображал: буль-буль-буль… Показывал ему вниз… В долину… через окно! «Вниз! Вниз! Medway! River! River! Внизу! Water!..» Он попытался немного приподняться… от усилия даже рыгнул… покачнулся и снова упал на табурет… «О! Дорогой Фердинанд! — сказал он мне… — Дорогой Фердинанд!» Он даже протянул ко мне руку… Но его неваляшка запутался… застрял в кресле… Он дернулся изо всех сил… Сбросил все бутылки… Все виски разлилось… Банка с мармеладом опрокинулась… Все перевернулось… Настоящий каскад, это его рассмешило… Он скорчился от смеха… Попытался все поднять… Все течет… рушится… тарелка тоже покатилась… он пополз прямо по осколкам… Заполз под скамейку… И застыл в неподвижности… Устроился у камина… Призвал меня последовать его примеру… Он сопел… рычал… массировал себе живот по кругу… Теребил свои яйца… Он ловил кайф… Растирал их… Потом на мгновение оставлял их в покое… И опять забирал в складки своей одежды…
Я уже забыл, что собирался сказать… Я предпочел ни на чем не настаивать. Я закрыл дверь и вернулся в дортуар… Я сказал себе: «Надо отваливать, как только начнет светать…» Мой багаж здесь, он готов!.. Я ненадолго прилег на кровать… но почти сразу же опять вскочил… Меня снова охватила паника… Я даже не мог понять почему. Я все время думал о девчонке… Я снова уставился в окно… Прислушался… Шума не было слышно совсем… На набережной не осталось ни одного человека… Они уже все разошлись?
Тогда на меня вдруг опять напало беспокойство, несмотря на страх и усталость… Мне захотелось сходить вниз и посмотреть, вытащили ее из воды или нет?.. Я снова натянул штаны, куртку, рубаху… Мальчишка крепко спал… Я запер его в дортуаре на ключ… Я собирался сразу же вернуться… Только сбегать… Я дошел до нижних ступеней… И заметил полицейского, делающего обход… потом моряка, который окликнул меня… Я похолодел… Это меня испугало… Я затаился в закоулке… Ах, сволочь! Я не шевелился! Это было уже выше моих сил! Я больше не мог этого вынести! Я еще ненадолго задержался… Больше никто не проходил. Мост, с которого она прыгнула, был там, внизу… Я видел длинную вереницу красных огней, дрожавших в отблесках на воде… Я решил сдвинуться с места… Быстрее!.. Полицейские могли быть уже там, наверху!.. Я думал, представлял себе все… Я был в изнеможении… Валился с ног от усталости… Но не тут-то было!.. Мои силы иссякли!.. Кроме шуток, я не мог даже согнуться… Я не мог снова подняться в «Минвелл»… Я даже больше не пытался… Я прислонился к стене… Я ничего не мог сделать!.. Мое присутствие здесь лишено смысла! совсем лишено!.. Я решил смыться прямо так, без всего… Я медленно потащился к вокзалу… Я плотно закутался в пальто… мне не хотелось, чтобы меня узнали… Я медленно шел вдоль стен… Правда, я никого не встретил… зал ожидания был открыт… А! Вот это хорошо!.. Я прилег на скамейку… Рядом с печкой… Мне стало лучше… Вокруг было темно… Первый поезд на Фолкстоун отправлялся в 5 часов… Я не взял ничего из своего багажа… Вещи остались там, наверху, на кровати… Тем хуже!.. Я их оставлю… Я не хотел возвращаться… Это было уже невозможно… Надо было как можно скорее сматываться… Чтобы не уснуть, я сел. Я был уверен, что поеду на пятичасовом… Я сел под расписанием… Прямо под ним… и растянулся… «5 o'clock. Folkstone via Canterbury».
* * *
Так как я возвращался без багажа, ничего не захватив из своего хлама, я ждал, что меня встретят взбучкой… Но нет!.. У моих предков был довольный вид, скорее, они были рады, что я приехал… Только они были удивлены, что я не привез ни одной рубашки, ни одного носка, но они не цеплялись… На сей раз они не приготовили сценарий… Они были слишком поглощены своими заботами…
За те восемь месяцев, что меня не было, внешне они очень изменились, совсем сгорбились, их лица сморщились, походка стала нетвердой… Штаны отца были вытянуты на коленях и спадали большими складками, как у слона. Лицо стало мертвенно-бледным, он потерял почти все свои волосы и тонул в морской фуражке. Его глаза почти обесцветились, они уже были не голубыми, а серыми, такими же бледными, как и лицо… У него теперь выделялись только морщины, глубокие и яркие борозды от носа ко рту… Он выглядел гораздо хуже… Он не особенно говорил со мной… Только спросил, почему из Англии не ответили… Не были ли они недовольны мной в «Meanwell College»?.. Как мои успехи?.. Уловил я произношение?.. Понимал ли я быструю речь англичан?.. Я пробормотал что-то невнятное… Больше он об этом не спрашивал…
Впрочем, он меня даже не слушал… Он был слишком взволнован, чтобы интересоваться тем, что прошло. Он больше не спорил… Из его достаточно мрачных писем я узнал еще не все!.. Далеко не все!.. Оставалась еще уйма всего! Напасти! Совсем недавние, о которых еще не успели рассказать! Теперь я мог узнать все подробности!.. Они в самом деле из последних средств послали меня на шесть месяцев в пансион… Полное обнищание!.. Катастрофа с болеро смешала их с грязью… И это было действительно так!.. Хронометр моего отца уже не покидал ломбарда!.. Перстень моей матери тоже… Они заложили и павильоны в Аньер… Последние крохи…
Из-за того что у отца больше не было хронометра, он совершенно обезумел… Отсутствие часов способствовало его краху. Он, всегда такой пунктуальный, такой организованный, был вынужден смотреть каждую минуту на часы в Пассаже… Для этого он выходил на порог… за двери… Мамаша Юссель из галантерейной лавки ждала его в одно и то же время… И говорила ему — тик! так! тик! так!.. чтобы вывести его из себя… Она даже высовывала язык…
Появились и другие трудности… Они тянулись друг за другом, как сосиски в связке… Их было слишком много, чтобы с ними бороться… Родители съеживались, истязали себя в отчаянии, они сжимались в комок, стараясь подставить под удары меньшую поверхность. Они пытались незаметно улизнуть от катастроф… Но все было бесполезно! На них обрушивались новые и новые удары и несчастья.
Мадам Эронд не могла больше работать, она не выходила из больницы… Ее заменила мадам Жасмэн, совсем не похожая на нее, совершенно несерьезная!.. И в самом деле, настоящая транжирка, вся в долгах! Она любила выпить. Она жила в Клиши. Моя мать больше не вылезала из омнибуса, она ездила к ней утром и вечером… Но находила ее только в бистро… Выйдя замуж за колониального жителя, она постоянно пила абсент… Клиенты, приносившие ей что-нибудь починить, вынуждены были ждать свои вещи целыми месяцами!.. От нетерпения и возмущения они устраивали дикие скандалы… Теперь стало еще хуже, чем раньше… Они находились в постоянном исступлении из-за вечных отсрочек и опозданий!.. А потом опять в назначенное время начиналось все то же вранье, увертки и недомолвки!.. Фрр! И покупательница исчезала! Больше никто не приходил… Или же, если был выколочен небольшой аванс, они так хрипели и визжали, тщательно рассматривая счет, что моя мать под конец расчета не знала, что и сказать… Стоило ли задыхаться, хромать, харкать кровью, биться в судорогах, подыхать из-за какой-то мадам Жасмэн, даже из-за всех нас… Игра больше не стоила свеч!
Мать, конечно, понимала и часто в слезах признавалась в этом вслух: вкус к красивым вещам был уже не тот… этого не вернешь… С этим ничего нельзя было поделать, только понапрасну себя изводить… У богатых людей больше нет утонченности… Нет былой изысканности… Нет уважения к вещам тонкой работы, к произведениям, выполненным вручную… Только извращенное пристрастие к машинным гадостям, вышивкам, из которых вылезают нитки и которые размываются и линяют при стирке… Зачем нам Прекрасное? Вот что думают современные дамы! Им нужно лишь что-то кричащее! Вермишель! Нагромождение ужасов! Барахло с рынка! Прекрасное кружево умерло!.. Зачем было стараться? Моей матери тоже нужно было следовать этой мании! Она вынуждена была доставать эти гнусные тряпки… меньше чем за месяц превращавшиеся в настоящие лохмотья… Это уж точно!.. Вся витрина была буквально забита ими!.. Когда она видела, что теперь и у нее со всех карнизов и полок свисают километры подобной дряни, это не просто огорчало ее, а вызывало настоящие колики!.. Но теперь было не до тонкостей… В четырех шагах от нас, на углу улицы Женер, евреи накопили огромные куски того же, в их открытой лавке прилавки были завалены, как на ярмарке, бобинами… километрами, целыми тоннами!..
Это был настоящий крах для подлинных знатоков… Моей матери было стыдно конкурировать с подобным хламом!.. Но в конце концов у нее просто не было выбора… Она бы предпочла вообще оставить это занятие и сосредоточиться на других коллекциях, например на маленькой мебели, инкрустациях, пульверизаторах, овальных столиках, шкафчиках для корреспонденции или вещах с витрины, безделушках, фаянсовой мелочи и даже голландских люстрах, которые почти не давали прибыли и которые было так тяжело носить… Только она была слишком слаба, слишком болезненна, ей слишком мешала ее нога… никогда бы она не смогла бегать с такой тяжестью по Парижу… Это было невозможно! Но именно это и нужно было делать, чтобы не терять драгоценное время. А потом еще сидеть часами, свернувшись калачиком… в «Зале продажи». А ведь был еще магазин!.. Все это мало утешало… Наш врач, доктор Капрон с рынка Сент-Оноре, приходил два раза и все время по поводу ее ноги… Он был очень строг… Он прописал ей полный отдых! Запретил ковылять по этажам, нагруженной как 36 мулов! Она должна была оставить хозяйство и даже кухню… Он говорил без обиняков… Он сказал четко и категорично! Если она будет продолжать переутомляться, он ее предупреждает… У нее начнется настоящий абсцесс… Внутри колена, он даже указал ей место… Ее бедро и икра от постоянных нагрузок стали прямыми и несгибающимися и составляли теперь как бы одну кость. Можно было подумать, что это просто палка, а на ней валики… Это были уже не мускулы… Когда она заставляла свою ногу идти, сверху как будто бы дергали за веревку… Видно было, как они натягиваются… Это причиняло ей острую боль, адские судороги! Особенно вечерами, в конце рабочего дня, когда она возвращалась после своей беготни… Она показывала ее только мне… Она ставила себе теплые компрессы… Она старалась, чтобы ее не видел мой отец… Она заметила, что он впадает в страшную ярость, когда она ковыляла за ним…
Когда мы были совсем одни… я сидел в лавке… она пользовалась случаем и снова повторяла мне очень тихо и ласково, но с глубоким убеждением, что это из-за меня все так из рук вон плохо и у них неприятности в магазине и в конторе… Мое поведение и мои поступки у Горложа и у Берлопа так на них подействовали, что они уже никогда не оправятся… Они были глубоко потрясены… Они, конечно, ничего от меня не хотели… Не держали на меня никакой злобы! Все это было в прошлом!.. Но все же, по крайней мере, я сам должен был понимать положение, в которое я их вверг… Мой отец был так травмирован, что не мог больше контролировать свои нервы… Он вскакивал среди ночи… Просыпался в холодном поту… И часами ходил взад-вперед…