Смерть волкам
Шрифт:
В их последнюю ночь в Увике, накануне того дня, когда с вокзала должен был уйти поезд до Намме, они спали на маленькой бетонной платформе под набережной. Светила назревающая луна, её белые блики вместе с жёлтыми и зелёными огоньками города плясали на волнующейся воде реки. От воды тяжело пахло влажностью, мусором и канализацией, в ней то и дело можно было заметить проплывающие куски размокшей бумаги. Было противно от одной мысли о том, чтобы залезть в неё, перед этим отвращением отступало даже неудобство от грязи, покрывавшей тело.
Октай проснулся около двух часов ночи и некоторое время лежал на спине, тяжело дыша. Ночь была душной и жаркой, и зловоние, поднимавшееся над рекой, совершенно незаметное для привыкших к нему жителей, очень его раздражало — ведь он привык к чистому горному воздуху. Приподнявшись на локтях, Октай посмотрел в сторону Рэйварго, который дежурил. Юноша сидел на плите, сняв ботинки и носки, и тихонько болтал босыми ногами в воде. Лица его Октай не видел — оно было обращено к домам на другом берегу. Внезапно Октай испугался от мысли о том, что сейчас Рэйварго встанет и уйдёт, и больше они никогда его не увидят. Он хотел окликнуть друга, но слова замерли в горле. Так ничего и не сказав, он опустил голову на свою расстеленную куртку и закрыл глаза. В этот момент Веглао, спавшая рядом с ним, слегка шевельнулась во сне и задела его рукой, и Октая охватило нежное и спокойное чувство: уж она-то будет с ним всегда, что бы ни случилось… После этого он быстро заснул, а проснувшись утром, с облегчением обнаружил, что Рэйварго всё ещё здесь.
Сбегав в магазин за хлебом, ребята все вместе отправились на вокзал. Поезд отходил сегодня в полдень, до него оставалось ещё около пяти часов, но друзьям не терпелось покинуть скорее вонючий и шумный порт.
Вокзал в Увике был построен очень давно, больше ста лет назад, но его регулярно ремонтировали, и выглядел он уютно и добротно. Это было большое здание из песчаникового кирпича, с крытой жёлтою жестью крышей и большими старинными часами с двумя циферблатами, один из которых показывал суточное время, другой — сегодняшнюю дату. Возле входа толкались в ожидании заказов несколько сильфов из Воздушной Почты, которым в это душное утро явно было жарко в их форменных свитерах и кожаных жилетах. В самом здании было прохладно и пока ещё не очень людно; стены были облицованы сероватым мрамором, и на них висели большие плакаты — одни указывали расписание пригородных поездов и составов дальнего следования, другие рекламировали примыкающий к вокзалу ресторан, известные в городе гостиницы и театры. Нашлось место и чёрно-красно белому плакату с надписью «Смерть волкам!», на котором резко, размашисто была намалёвана оскаленная звериная морда, нависшая над сжавшимся в комок ребятёнком. Над кассами было огромное табло, на котором значилось время прибытия и отправления ближайших составов.
Свободных сидений в зале ожидания было ещё достаточно. Веглао и Октай сели, а Рэйварго побежал в кассу. В зале ожидания, кроме них, были только несколько крепких старух с тюками и сумками, а также группа странных молодых людей, небритых и нестриженных, бедно одетых, курящих сигареты с каким-то сладковатым, пьянящим запахом. Полицейский у входа в зал недружелюбно на них косился, но ничего не мог сделать — ни одной таблички с надписью «Не курить!» в зале не было.
Рэйварго вернулся очень быстро, и весело поднял сложенные веером три билета на ближайший поезд до Намме.
— Вы когда-нибудь ездили на поездах? — поинтересовался он, садясь рядом с друзьями на свободное место.
— На пассажирском — ни разу, — ответил за двоих Октай.
— Думаю, вам понравится, — заверил Рэйварго. А потом с лёгкой усмешкой и так тихо, что его услышал только сидящий рядом Октай, добавил:
— Думаю, это будет самой приятной частью нашего путешествия.
Он напророчил. Поездка на поезде была действительно самой приятной частью всего их тяжёлого пути до Клыкастых гор. Однако сама по себе она была, мягко говоря, утомительной. Посмотрев расписание остановок, Рэйварго сообщил вервольфам, что остановка в Станситри будет следующей ночью, в два часа, и будет продолжаться две минуты. Таким образом, им предстояло целых тридцать пять часов пути.
На плацкартные билеты денег им, как и следовало ожидать, не хватило, и потому ехали они в вагоне, где все места были «сидячие». Пассажиры сидели по три-четыре человека на неудобных скамьях из дерева, обитых — надо полагать, для мягкости, — клеёнкой тёмного красновато-коричневого цвета. В вагоне стоял шум и гам, было душно и жарко, поэтому почти все узкие длинные форточки под потолком были открыты. Когда поезд пошёл по пустыне, эти окна пришлось закрыть — в них со страшной силой летела пыль — и жара стала ещё нетерпимее. Рубашки мокли и липли к спинам, волосы влажнели от корней, глаза слипались, и временами голова кружилась от духоты, шума и запахов сигаретного дыма и человеческого пота.
Когда они сели на поезд, было полнолуние. Ничего не поделаешь — целую ночь ребята потихоньку испытывали зелье, каждый час отпивая по маленькому глотку. Они так и не превратились за всю ночь.
Тридцать пять часов дороги, несмотря на все неприятные условия, дали ребятам возможность отдохнуть. Наутро выяснилось, что они выпили треть снадобья — его бы хватило ещё только на две ночи. За последнее время Рэйварго очень быстро перенял у своих новых друзей полезное умение засыпать где угодно и когда угодно, и почти всю дорогу они с Октаем именно этому занятию и предавались — набирались сил перед новыми трудностями. Веглао же придумала для себя развлечение: она наблюдала за людьми, которые ехали в поезде.
Студенты, играющие на гитарах, курящие и весело ругающиеся. Женщина, за полчаса до высадки быстро и сноровисто заплетающая косички своим сонным маленьким дочерям. Пожилой, заросший седой щетиной, бедно одетый мужчина, везущий в корзине испуганно вертящего головой рыжего кота. Усталая веснушчатая девушка, читающая книгу в вытертой бордовой обложке. Весёлый, разговорчивый селянин, громко рассказывающий своему соседу о том, какой платок он купил жене и какие серёжки внучкам. Мрачный мужчина с твёрдо сдвинутыми чёрными бровями, с косой морщиной на лбу, со следами неласковой жизни на мужественном лице, устало глядящий в окно. Полная, крепко сбитая женщина со шрамами от оспы на лице. Худенький желтоволосый мальчик, похожий на птенца, ни минуты ни сидящий спокойно. Стройные юноши в кителях. Подростки, старики, селяне, рабочие, торговцы на станциях. Ни одного оборотня.
Неужели и она когда-нибудь будет такой? Неужели сможет также спокойно ходить и ездить по земле, не прячась, не попадая под пули, не нарушая законов? Заведёт друзей и будет ездить к ним в гости. Влюбится в парня и будет целовать его не прощанье возле поезда. Родит ребёнка и будет укачивать его на руках. К ней будут приходить подруги выпить чаю. Она посадит цветы в саду…
Но всякий раз, когда Веглао думала об этом, вера в то, что она станет нормальной, была слабой. Даже верой это нельзя было назвать — скорее предположение, ещё один вариант того, что с ней произойдёт в будущем. Вот Октай — тот, казалось, и в самом деле твёрдо поверил в скорое исцеление. За последнее время он успел уже построить сотни планов, ни разу умудрившись не повториться. Ему хотелось поступить в университет, работать на всех работах, ходить с девушками на танцы, научиться ездить на автомобиле и играть на гитаре, путешествовать просто для развлечения. Ему так хотелось попробовать всё хорошее в той жизни, которую у него отобрали, так хотелось выпить её всю до дна, и уж точно не Веглао было его судить.
Она лично убедилась в том, что пророчества Овлура правдивы. И в том, что хотя бы часть из написанного в «Ликантропии» — правда. Но если даже после смерти Кривого Когтя другие оборотни снова станут людьми, ей уже будет всё равно. Никогда не будет у неё другого дома, кроме Лесистых Гор, другой семьи, кроме Октая. Она умрёт, сгорит в огне вместе со своим врагом. Это не слишком её пугало. Ей вполне хватит тех семнадцати лет, что она уже прожила. Но одно она решила твёрдо: что бы ни видел в будущем Овлур, Октаю она умереть не даст.
3
Они приехали в Станситри жаркой, душной июльской ночью. Кроме них, здесь никто не высаживался. Все спали, когда поезд начал замедлять свой ход.
Веглао и Рэйварго ещё успели подремать, а вот Октай не спал. Он сидел неподвижно, глядя за окно и изо всех сил стараясь почувствовать хоть что-то, похожее на волнение — ведь он возвращался в город, в котором провёл первые одиннадцать лет жизни, город, в котором были похоронены его родные. Но он был удивительно, до странности спокоен. Октай привык скрывать свои чувства, но сейчас и скрывать-то было нечего — он ничего не чувствовал. Ему казалось, что он и родился таким, каким был сейчас — крепким, серьёзным юношей с иссечённой шрамами кожей и сединой в волосах, а тот кудрявый мальчик, который ходил на могилу отца и помогал маме тащить сумки из магазина, ему приснился в каком-то сумрачном полузабытом сне. Станситри больше не был его городом.