Чтение онлайн

— Halt! Zur"uck! Zur"uck! [35]

Эсэсовцы погнали их назад, подталкивая прикладами. Некоторые побежали в другую сторону, но и там были уже немцы. Надежды не было.

Марта с Каролом спрятались в зарослях вербы у ручья, почти не надеясь, что их не заметят. Им повезло: немцы не нашли их. Собаки бегали совсем рядом, но им и так хватало работы.

Повезло? Страшное это было везение — целый день дрожать от страха и видеть все, что происходило вокруг, не в силах помочь. Карол уже рассчитался за свою удачу выстрелом в рот, Марта едва ли переживет его. Они видели все.

Видели, как чистокровные немецкие овчарки, выдрессированные специально для охоты на людей, набросились на плоштинских псов, рвали их на куски. Видели, как дворняга Анделы перегрызла горло немецкой овчарке. Она набросилась на другую овчарку, но тут животное выручил его хозяин, который пристрелил дворнягу.

Эсэсовцы натравливали своих собак на плоштинских, со смехом наблюдали за побоищем. Оно было неравным, оно было точно прологом надвигающейся трагедии. Натешившись этим зрелищем, немцы придумали себе новую забаву. Они открыли курятники, выпустили из них кур, стреляли в них из пистолетов. Потом настала очередь обезумевших от ужаса поросят, немцы устроили настоящую охоту за ними. Потом выгнали коров. Людей пока не замечали.

Люди сбились в кучку, с ужасом ожидая, что будет. Допросы, истязания? Но немцы не допрашивали, не били, ведь с ними были те двое, они водили высоченного эсэсовского офицера от дома к дому и указывали:

— Здесь спали партизаны… и здесь…

Во всех домах Плоштины спали партизаны, нечего и спрашивать.

Потом немецкий офицер подвел Батю и Маху к тесно прижавшимся друг к другу людям.

— Которые?

— Этот…

Немец кивком приказал Зихе приблизиться.

— Вот этот…

Татарек сам не шел, его вытащили.

— Вон тот, сзади стоит…

— Этот, — сказал Маху.

— Я не жил в Плоштине, — закричал крестьянин, — я только вышел в поле посмотреть, можно ли уже сеять! — кричал в ужасе крестьянин.

— Правда это? — спросил офицер. Плоштинские подтвердили.

— Вы видели его с партизанами?

Те двое кивнули. Видели.

Оберштурмбаннфюрер сделал знак. Пятеро эсэсовцев бросились на несчастного и показали свое искусство. Они затоптали крестьянина насмерть. Это страшная смерть. Но худшее ожидало других.

Двадцать семь человек, и среди них троих четырнадцатилетних мальчишек, вытащили из толпы Женщин и детей. Руки им профессионально связали за спиной. Оберштурмбаннфюрер указал на дом Зихи.

— Этих — туда.

Эсэсовцы сгружали с машины какие-то загадочные орудия. Никто в Плоштине не знал, что это такое. Это были огнеметы.

Так это случилось…

— И все погибли? Все мужчины Плоштины?

— Не все. Спасся один. Старый Рашка. Сына его сожгли. А сам он в ту ночь был в Злине. Утром он возвращался домой и еще из леса увидел, что дело плохо. Он со всех ног кинулся в штаб бригады. Отряд Гришки был недалеко. Когда пришли в Плоштину, там были только Марта и Карол. Марта была без сознания. Немцы ушли…

— Бедные… они ни в чем не были виноваты.

— Не говори так, Элишка. Ни в чем не виноваты только овцы. А плоштинские — те были мужчины. Они преступили немецкие законы. А эти немецкие законы были одним из самых страшных в истории преступлений. Почему-то теперь пишут в газетах о невинных жертвах. Конечно, немцы убивали и невинных, но плоштинские мужчины боролись, боролись, как мы, нет, гораздо лучше нас!

В необычное время ко мне пришла сестра Гелена. Вид у нее был таинственный и важный.

Не знаю, почему я не любил сестру Гелену. Работала она четко, была заботлива, за все время я не мог бы упрекнуть ее ни в чем. Она не могла бы того же сказать обо мне как о больном. Возможно, нашему сближению помешала ее замкнутость, холодность старой девы, полное отсутствие чувства юмора. В последнее время мне казалось, что сестра Гелена сердится на меня за Элишку; неизвестно, какими судьбами она узнала о наших отношениях. Я объяснял ее недоброжелательность неудовлетворенностью, глубокой обидой на жизнь.

Сестра Гелена заходила к больным всегда в одно и то же время, лицо ее было при этом неприступным, она задавала всегда одни и те же вопросы, держалась прямо и строго. Отчего она теперь пришла так поздно? Почему она такая торжественная и взволнованная?

— Что случилось, сестра Гелена?

Она нагнулась ко мне и тихо, почти шепотом, объявила великую новость.

— Завтра утром вам дадут костыли…

Ох, какая радость, я готов был схватить ее в объятия, закружить…

— Геленка, Геленка! Какой же вы чудесный человек, как хорошо, что пришли сказать!

— Не надо было… доктор рассердится. Он хотел удивить вас. Но я решила — к чему откладывать радостное известие?

Ну конечно же, именно поэтому она и пришла, ведь она такая замкнутая, клещами из нее ничего не вытянешь. Не раз я пытался задавать ей вопросы о врачах, об отношениях в госпитале, о больных — она в ответ принимала отсутствующий вид, смотрела мимо меня.

— А я — то думал, что вы терпеть меня не можете, Геленка…

Она улыбнулась, никогда раньше я не видел, чтобы она улыбалась.

— Чего только люди не думают друг о друге! Но завтра ни гу-гу!

Она ушла. Наверное, всю ночь будет думать, как бы не узнал Бразда…

Костыли! Завтра утром мне дадут костыли! Я стал делать все доступные мне движения правой ногой. Левая была еще мертвой, неподвижной; по временам только мне казалось, что в бедре что-то щиплет.

Костыли, мне дадут костыли! Возможна ли для меня бльшая радость? Я старался представить, что еще могло бы так меня развеселить. Ни богатство, ни слава, ни власть, ни прекрасная женщина — ничто в ту минуту не вызвало бы во мне восторга. Я был несправедлив к сестре Гелене, она хорошая; люди вообще хорошие, и ко мне все хорошо относятся…

В волнении я сел. Теперь я мог сам садиться, без посторонней помощи. Я мог даже повернуться. Сегодня мне не уснуть. У меня будут костыли! Завтра у меня будут костыли!

Более пяти недель пролежал я. Я ничего не видел, кроме белых больничных стен, нескольких предметов больничной обстановки. Когда меня перевернули на спину, мне открылся клочок голубого неба, ветка старого дерева. Я видел, как распускаются большие широкие листы, видел, как зацвело дерево чудесными сиреневыми цветами… Но завтра я смогу выйти отсюда и увижу, на самом ли деле дерево такое высокое и развесистое, как мне казалось, — ведь завтра мне дадут костыли!