Чтение онлайн

— Не узнаете? Это цитата из «Кандида». — Затем он осторожно отогнул нижние простыни, открывая живот фройляйн Лёвенштайн. Он раздулся от газов, скопившихся в кишечнике, кожа туго натянулась. По бокам от спины, прижатой к серой плите стола, тянулись коричнево-малиновые и фиолетовые прожилки. Матиас поправил ткань, чтобы убедиться, что грудь мертвой женщины тщательно прикрыта.

— Герр профессор, — сказал Либерман, — прежде чем вы начнете, могу я взглянуть на рану? — Матиас бросил неодобрительный взгляд на Либермана.

— Пожалуйста, — с надеждой прибавил Либерман.

Матиас приподнял верхнюю простыню и снова опустил ее, так что Либерман едва успел что-то разглядеть.

— И вы никак не можете это объяснить? — спросил Либерман.

— Никак, — холодно ответил Матиас, давая понять, что разговор на эту тему закончен.

Старик взял маленький скальпель и начал делать надрезы на животе фройляйн Лёвенштайн. Он отогнул плоть, и в образовавшееся большое отверстие стала видна округлая розовая поверхность мочевого пузыря. За ним виднелась более темная матка. Райнхард отвернулся.

— Так-так… — пробормотал профессор Матиас. Его дыхание стало реже, и он слегка сопел.

— Что? — спросил Райнхард.

— Матка увеличена.

Дым от сигары Райнхарда окутал тело фройляйн Лёвенштайн и собрался в брюшной полости. Матиас неодобрительно фыркнул.

— Это значит, что…

— Терпение, инспектор. Сколько раз вам говорить!

— Festina lente? [4]

— Конечно.

Старик вытер кровь со скальпеля и взял с тележки большие ножницы. Он сделал несколько надрезов и обеими руками вынул пузырь из тела мертвой женщины. Затем профессор опустил мягкий мешочек в сосуд с формальдегидом и остановился, чтобы посмотреть, как он опустится на дно. Орган погружался, оставляя после себя полоски коричневой тягучей субстанции. Матиас, казалось, глубоко задумался.

— Очень интересно, — тихо пробормотал он.

— Что? — спросил Райнхард.

Матиас проигнорировал вопрос и коротко обратился к голове фройляйн Лёвенштайн:

— Прошу прощения.

Затем он снова опустил руки в ее живот и сжал ладонями раздутую матку.

— Да, — повторил он, — в самом деле, очень интересно.

Вытерев остатки зловонной плоти с пальцев, Матиас взял другой скальпель и быстро сделал два надреза. Либерман вспомнил, что похожие движения делали официанты в «Империале», разрезая фрукты. С легким сопением и свистом Матиас склонился над телом фройляйн Лёвенштайн и осторожно повернул разрезанную матку.

Закончив, он некоторое время помолчал. Ни Райнхард, ни Либерман не видели, что обнаружил старый профессор. Матиас стоял, наклонившись над трупом, его окровавленные руки все еще находились внутри тела.

Райнхард откашлялся, стараясь привлечь внимание патологоанатома.

Никакой реакции.

— Герр профессор?

Матиас помотал головой и что-то неразборчиво прошептал.

Либерман вопросительно посмотрел на Райнхарда.

— Профессор? — повторил инспектор.

Старик сделал шаг назад и, показав на вскрытый живот фройляйн Лёвенштайн, произнес:

— Господа…

Инспектор и доктор приблизились к столу.

Либерман не думал, что будет удивлен. Он был уверен, что фройляйн Лёвенштайн была беременна, и уже представил себе, что он увидит.

Но он ошибся.

— Господь всемогущий, — прошептал Райнхард.

В разрезанной матке фройляйн Лёвенштайн лежали два маленьких тельца, каждое размером с палец, но выглядели они как полноценные люди. Крошечные пальчики на руках и ногах полностью сформировались, а на личиках с закрытыми глазами застыла безмятежность. Пуповина лежала между ними, как дракон на страже своего сокровища. Казалось, им было уютно в этой отвратительной лужице околоплодных вод.

Когда первый шок прошел, Либерману вдруг стало ужасно грустно. Ему хотелось прочитать молитву, но за отсутствием какой-либо религиозности, он вынужден был искать утешения в ее заменителе — поэзии:

— Сон — это хорошо, смерть лучше; но, конечно, лучше всего было бы не рождаться совсем.

— Генрих Гейне, — сказал профессор Матиас, снова демонстрируя свое необыкновенное знание цитат и их источников. — «Морфий». Я хвалю вас за две вещи, герр доктор: ваши дедуктивные способности и ваш выбор эпитафии. Мы живем в ужасном мире. Их никогда не коснется это зло. Их невинный сон будет вечным.

С этими словами профессор коснулся каждого крошечного черепа кончиком пальца. Либерман никогда не видел настолько странного и жуткого благословения.

Матиас вытер руки о передник, оставляя на нем красные пятна слизи. Взглянув на Райнхарда, он добавил:

— Итак, инспектор, похоже, что теперь вы расследуете тройное убийство.

Комната была довольно маленькая, но обставлена не хуже дворца какого-нибудь султана. Темно-синие, почти черные шторы были расшиты золотом. На диване грудой лежали подушки, украшенные серебряным шитьем, крошечными зеркалами и жемчужинами. Были они разбросаны и по всему полу. Три толстые большие свечи горели в подсвечниках, инкрустированных драгоценными камнями: сардониксами, опалами, сапфирами, хризопразами. В воздухе сильно пахло ладаном, который тлел в массивном блюде из полированного гранита.

За покрытым сукном карточным столом сидела пышная женщина. Массивные подлокотники большого деревянного кресла врезались в ее округлые формы. В нем чувствовалась простота и основательность средневекового изделия. На высокой спинке были вырезаны гирлянды из цветов и вьющихся растений, среди которых виднелись уродливые чудовища и крылатые серафимы.

Газета «Цайтунг» считала, что ничего странного не произошло, что, возможно, виновен Браун, что все это фокус, хитроумный трюк. Но что они могли знать?

Козима фон Рат мысленно вернулась к той странной встрече, произошедшей два года назад. Она ездила в Нью-Йорк с отцом. На приеме у семейства Декеров, где были и снобы Ротшильды, игнорировавшие их с Фердинандом, ее познакомили с английским магом, лордом Болскином, красавцем с горящими глазами. В Нью-Йорке он собирал деньги для собственного магического ордена под названием «Лампа Незримого Света». Лорд был так убедителен, что она тут же согласилась сделать пожертвование и впоследствии несколько раз повторяла этот широкий жест в ответ на его письма. В качестве благодарности Болскин послал ей несколько сборников стихов, которые написал сам под скромным псевдонимом Алистер Кроули. [5] Самый последний, «Душа Осириса», лежал сейчас перед ней.

При первой же их встрече Болскин взял Козиму фон Рат за руку и, придвинувшись к ней, пожалуй, слишком близко, прошептал:

— Я знаю, кто вы. Простите этих дураков. — Широким жестом обведя комнату, он добавил: — Они ничего не знают.

Выйдя с Козимой на балкон, с которого открывался прекрасный вид на статую Свободы, Болскин сообщил ей по секрету, что он проводил экспериментальный сеанс, после которого человек мог стать невидимым. Получается, что такой маг, как Болскин, или кто-то, еще более искусный в черной магии, мог войти в комнату, совершить убийство, дождаться, когда вскроют запертую дверь, и сразу выскользнуть через нее незамеченным — прямо под носом у тупоголовых полицейских.