Чтение онлайн

— Он во всем признался.

— И в том, почему ее убил?

— Нет, мне об этом ничего не известно. Рассказывают, что, как только его взяли, он рыдал и все бормотал, что убил Гезу. А с тех пор как его сюда привезли, молчит как рыба. Может, палач пытками развяжет ему язык.

У меня закружилась голова, я почувствовал, как на меня неудержимо накатывает дурнота. Пройдя с Питерсом в караульную, я без сил опустился на табурет и сделал глоток воды из черпака, который Питерс услужливо предложил мне, видя мое состояние. Потом он плеснул мне воды в лицо. Дурнота чуть отпустила, голова заработала яснее. Мне вспомнился красильщик Гисберт Мельхерс. Зверское убийство им жены и детей точь-в-точь походило на ничуть не менее зверское убийство Осселем своей сожительницы. Черт побери, что же все-таки творится в нашем Амстердаме? Может, все дело в летнем зное, лишившем рассудка наших добропорядочных жителей?

Отдав Питерсу черпак, я сказал:

— Мне нужно увидеться с ним, Арне. Переговорить с ним.

— Нет-нет, Корнелис, ничего не выйдет. Тебе же хорошо известно, что карцер положено открывать лишь раз в сутки во время раздачи пищи. А во всех остальных случаях требуется личное разрешение начальника тюрьмы.

— Не стану я дожидаться, пока он соизволит меня впустить к Осселю, да и неизвестно, позволит ли вообще.

— Я тоже в этом сомневаюсь. Его подняли сегодня среди ночи, когда доставили Осселя, и он до сих пор не может отойти. Никак не может переварить, что его старший надзиратель отмочил такое.

— Вот поэтому будет лучше, если начальник тюрьмы вообще ничего не узнает.

Вздохнув, я поднялся и взял ключ от карцера, висевший на особом крюке на стене. Ключ был увесистый, огромный, а пятна ржавчины свидетельствовали о том, что его лишь изредка брали в руки.

Тут Питерс схватил меня за рукав:

— Повесь его на место, Корнелис, слышишь? Неприятностей на свою голову захотел?

— Разве это неприятности? Воту Осселя, у того действительно неприятности.

Довольно бесцеремонно отпихнув Питерса, я вышел из караульного помещения в непоколебимой уверенности, что, невзирая ни на какие беды, я увижусь с Осселем. Полуобернувшись, я заметил, что Питерс, прищурившись, смотрит мне вслед. Вероятно, прикидывает, что будет, если о моем визите в карцер станет известно начальству.

Еще на крутой лестнице я почувствовал, как меня охватывает промозглая сырость, царившая в этих застенках даже в жаркие летние месяцы. Внизу коридор освещался скудным светом единственной лампы. Я невольно остановился. Происходящее начинало казаться кошмарным сном, мне представлялось, что стоит проснуться, как все исчезнет без следа. Но… это была тем не менее самая что ни на есть явь.

Внизу, в конце коридора, располагалась темная, без окон камера. Дверь выступала в полумраке лишь неотчетливым темным пятном. Мне не давала покоя мысль, что Оссель, за все годы работы в Распхёйсе препроводивший в этот жуткий карцер стольких подонков, сам теперь оказался в нем. Меня охватило желание повернуться и убраться из этого подвала. Но я не мог — я должен был довести до конца задуманное.

Мне приходилось заставлять себя идти по полутемному коридору. В памяти беспрерывно вертелись сцены злосчастного вечера у Осселя в доме, когда я впервые увидел эту распутную пьянчугу, похотливую тварь, которую мой приятель решил избрать в спутницы жизни. «Неужели Геза своим поведением так замутила разум Осселя, что тот, поправ все законы Божьи и людские, да и свои собственные, отважился на убийство?» — спрашивал я себя. И вынужден был ответить на этот вопрос положительно — так ненавистна была мне мерзкая баба. Но на другой, куда более важный вопрос я не хотел, не желал давать положительного ответа: неужели Оссель изначально был способен на подобное преступление?

Набрав в легкие побольше воздуха, я отпер дверь карцера, после чего отодвинул заржавевшую задвижку. Дверь с пронзительным скрипом отворилась. В первые секунды я вообще ничего не мог разобрать. Дождавшись, пока глаза привыкнут к темноте, я наконец различил в углу камеры тень. Оссель!

Как же он изменился с момента нашей последней встречи! Лицо прорезали горькие складки, Оссель Юкен показался мне старше лет на десять, а то и больше. Казалось, силы покинули его. Сгорбившись, он сидел на холодном каменном полу, безучастно глядя на пришельца.

Я заговорил с ним, сначала вкрадчиво, негромко, затем повторил вопрос громче, однако Оссель продолжал безмолвствовать, сидя в своем углу. На его отупелом лице не проступило ни следа прозрения.

Миновала минута, другая. Я тщетно пытался вывести Осселя из ступора, в котором тот пребывал. Потом за моей спиной послышались шаги, гулко отдававшиеся во тьме коридора. Повернувшись, я увидел Арне Питерса и с ним нашего начальника Ромбертуса Бланкарта. У последнего на лице застыла гримаса недовольства, глазки злобно поблескивали.

— Что это вам взбрело в голову, Зюйтхоф, общаться с заключенным без моего ведома? — еще не дойдя до карцера, принялся возмущаться начальник тюрьмы. — Кому-кому, а уж вам бы следовало знать, что это вопиющее нарушение правил.

— Оссель Юкен — мой друг. И мне хотелось выяснить, что именно побудило его совершить столь тяжкое преступление. При условии, что он в самом деле убийца.

— На сей счет нет никаких сомнений. Его соседи в один голос утверждают это. Кроме того, спешно вызванная ночная охрана подтверждает, что рядом с ним был обнаружен труп женщины. Ее кровь была на руках Юкена.

— Но почему, почему? — в отчаянии воскликнул я, причем куда громче, чем следовало. — Зачем ему было ее убивать?

Начальник тюрьмы смерил меня презрительно-раздраженным взглядом.

— Оба пили. Пили часто и помногу. Знай я об этом раньше, я никогда не доверил бы Юкену столь ответственную должность воспитателя. Соседи рассказывают о постоянных ссорах, скандалах. Может быть, Юкен по причине беспробудного пьянства уже просто не соображал, что творит. Может, речь идет о временном помутнении рассудка. В последнем случае остается лишь уповать на пытки. Они ему развяжут язык.

— Разрешите мне сначала переговорить с ним, господин Бланкарт! — стал умолять я. — Если вы дадите мне немного времени, увидите, Оссель разговорится!

Бланкарт решительно покачал головой.

— Это означало бы пойти на нарушение правил. А сейчас будьте добры немедленно покинуть карцер.

Во мне поднялась буря противоречивых чувств. В первое мгновение я уже готов был последовать распоряжению моего непосредственного начальника в Распхёйсе. Но, украдкой взглянув на Осселя, понял, что просто не смогу бросить его здесь на растерзание пыточных дел мастерам.

— Нет, я не уйду, — со всей решительностью заявил я. — До тех пор, пока не добьюсь от Осселя вразумительных объяснений, я отсюда не уйду.

Отвернувшись, Бланкарт отдал короткую команду. Из тьмы выступили две фигуры. Я понял, что начальник тюрьмы явился сюда не один, а со своими верными вассалами — силачами Питером Борсом и Германом Бринком. Эти живо взяли меня в свои объятия.

Начальник тюрьмы укоризненно посмотрел на меня:

— Вы потеряли доверие, Зюйтхоф, к тому же вы упрямец, каких мало. Таким, как вы, не место в Распхёйсе. Тем более теперь, когда самоубийство красильщика темным пятном легло на репутацию Распхёйса. Так что можете считать себя уволенным. Положенное вам за истекшие недели жалованье вы получите, но ни одним грошом больше. И прошу вас, не пытайтесь втайне установить контакт с Юкеном. Иначе я вас самого упрячу — в Вассерхаус!