Чтение онлайн

Появился Морозевич – проблема. Но в моей жизни были Гулевин и Станислав Сергеевич. И они помогли мне.

Как часто, уже на гражданке, я вспоминал Гулевина. Мне было приятно думать об этом человеке, знать, что он есть и во многом брать с него пример. Вспоминать добрым словом.

Мне раньше говорили, что военные непременно солдафоны, среда, мол, любого перемелет.

Но вот пример, подтверждающий обратное. Для меня Гулевин был образцом военного интеллигента. Очень образован, начитан, но не это главное. Он отличался особым качеством – быть честным и порядочным со всеми: и старшими по званию, и с матросами и курсантами. Бывало, он даже матерился, но нечасто. И это его не портило. Не было при этом в его словах злобы и жестокости. Он применял это, как лекарство для дураков. Если человек туп и ленив, не хочет соображать и работать над собой, его можно и нужно взбодрить. В военной среде это помогает, ускоряет процесс. Но если он видел и понимал, что перед ним люди достойные его внимания и знаний, он отдавал им все: знания, опыт, мудрость.

Несколько раз мне приходилось видеть его, что называется, выпившим, но всегда только после службы, уже вечером. Правила требовали, что офицер в форме не может быть пьян, но в военной среде это не выполнимо. Все понимают и все мирятся с этим. В войну армия потребляла спирт эшелонами. Что, теперь отрицать правильность победы? Все было и все будет. Таков закон жизни. И на флоте тоже. Просто всегда нужно находиться в рамках приличия.

Однажды у Гулевина был конфликт с офицерским патрулем в городе. И случилось это, конечно, после изрядного подпития. На офицерском собрании все осудили его поведение, напомнили об офицерской чести и как-то еще наказали по службе. Напоминать об офицерской чести Гулевина было нелепо, он обладал ею сполна. На следующий день после собрания офицеров мы виделись, и я заметил, что он подавлен. Мне хотелось выразить ему свое понимание и поддержку, но, к сожалению, я не смог этого сделать. Любые мои слова могли показаться фамильярностью. Поэтому я просто вел себя так, как будто ничего не случилось, и только чаще обращался с просьбами и вопросами. Подчеркивая, как именно сегодня мне нужна его помощь. Наверное, именно после этого случая наши отношения и перешли в особо доверительные. Я думаю, что Гулевин оценил мое понимание и отношение к себе так, как я того хотел. Оценил и принял. Оценка эта была немой, но чем верней мы понимаем друг друга, тем меньше говорим об этом. Все последующее время службы я чувствовал его отеческую заботу. Довольно скоро я дослужился до звания главного корабельного старшины, и это случилось с подачи Гулевина, получил отпуск, слетал домой, и это – его заслуга.

Само собой разумеется, что я по службе изо всех сил старался оправдать его доверие. Учебный процесс старался вести только на отлично, всем своим поведением показывал пример образцового матроса.

Уже перед самой демобилизацией Гулевин предлагал мне подумать о том, чтобы остаться на этой должности и стать мичманом. Потом мол посодействую с учебой в ТОВВМУ. Но, узнав о моем решении вернуться в институт, уже не возвращался к этой теме.

Он постарался, чтобы меня уволили одного из первых. Помню его слова тогда: «Жаль, что пришло время расставаться. Хороший ты парень. Держать тебя здесь из-за пары месяцев не стоит, раз уж ты решил не оставаться на сверхсрочную».

А у меня сомнения тогда все же были. К тому времени я уже настолько привык к службе, что начал задумываться над тем, как мне нужно будет привыкать к гражданской жизни. Наверное, к тому времени я уже полюбил флотскую жизнь. Все в ней стало понятно. Мои обязанности и мои права. Я хорошо узнал своих сослуживцев и некоторые из них стали моими друзьями. Некоторых из них я очень уважал и, пожалуй, могу сказать, что даже любил как родных братьев. Настолько приятно мне было проводить время в их кругу. Нет, эти отношения не были беспечными, веселыми или «кайфовыми», как тогда говорили. Наоборот, они были сложными, порой тяжелыми, но в то же время очень честными и понятными. Да, именно понятными. Я знал, от кого и чего ждать, с кем мне в разведку идти хочется, а с кем нет.

То, что в первые дни службы мне казалось невыносимым, глупым и абсурдным, теперь воспринималось как должное и, более того, нужным, необходимым и даже любимым.

Вот она – метаморфоза понимания скрытой сути вещей.

Теперь, когда я так говорю о той моей военной жизни и о тех моих отношениях с людьми, я вспоминаю своего ближайшего товарища Сашу Задунайского – тот день, когда он погиб, а мне посчастливилось остаться в живых. Он был как раз из тех, с кем мне хотелось служить, с кем хотелось проводить время на службе и вне ее.

Увольняясь на гражданку, я как будто предавал память о нем, так мне казалось тогда.

Он был на год старше меня и к тому времени служил уже мичманом. Женат. У них родилась дочь и, как мне показалось, сложилась очень крепкая семья. Вел он себя со мной на равных. Всегда шел навстречу, если я нуждался в его помощи. Не пытался показать мне, что он умнее или старше по званию. Человеком он был серьезным, мало улыбался, редко шутил, почти не ругался. Из-за его фамилии его за глаза называли Бендером, хотя это прозвище ему совсем не подходило.

Дважды нам с ним довелось ходить в поход на Красное море, на нашу военно-морскую базу Нокра на архипелаге Дахлак.

В те годы наша 8-я оперативная эскадра Тихоокеанского флота вела боевое патрулирование в Индийском океане. Ее пункты материально-технического обеспечения находились в порту Аден, на островах Сокотра (НДР Йемен) и Дахлак (Эфиопия). И походы на боевых кораблях с заходом в Камрань, Бомбей, Аден были повседневным делом. Ходили на учебном корабле «Бородино».

В таких походах мы занимались боевой подготовкой. Проведением учебно-боевых занятий совместно с личным составом противодиверсионных групп и инженерной службой флота. Задача состояла в обнаружении и уничтожении любых видов мин и диверсионных групп потенциального противника.

Работа и физически, и морально очень тяжелая.

Температура воздуха доходила до 50°, в воде не очень-то остынешь, там – 30°. Акул повсюду полно, только успевай отбиваться. Одним словом, все время в ожидании неприятностей. Да еще при не работающем кондиционере очень быстро тупеешь. А задачу надо выполнять.

При отработке одной из таких задач Саша погиб. Мы с ним в составе группы боевых пловцов проводили обследование ближних вод вокруг стоящих в дрейфе кораблей эскадры. Саша, старший инструктор по минно-взрывному делу, производил установку изделий на глубине. Изделиями, на нашем жаргоне, назывались магнитные мины и специальные взрывчатые вещества, типа пластит. Находили, бывало, старые донные мины и торпеды. Их во время войны между Израилем и Египтом в Суэцком заливе набросали столько, что до сих пор по всему Красному морю находят. Вот эту задачу мы с Сашей в тот день и отрабатывали. Он внизу, я его страховал у поверхности воды.

В какой-то момент заряд самопроизвольно сдетонировал. Почему это произошло, так и не удалось выяснить.

В каком-то бешенном перевозбуждении, автоматически, подсознательно, я быстро заглубился, чтобы не потерять его из виду. Взрывной волной его тело подняло выше к поверхности воды. ИДА [4] и маски на нем не было.

Схватив его за пояс, я начал выталкивать его на поверхность. Все произошло мгновенно. Мне кажется, я и сообразить ничего не успел.

Сам всплыл и залез в бот. Его лицо было все в крови, глаза вылезли из орбит, из ушей и носа истекала черная густая масса. Саша умер сразу, наверное, почти не мучался, может, и боли не почувствовал.

Я видел Сашу после того, как его вытащили на палубу. Сам я отделался легкой контузией.

Но смотреть на это тогда и вспоминать об этом сейчас мне трудно. С того момента, когда прозвучал взрыв, все для меня происходило как во сне. То ли это было следствием контузии, то ли нервного стресса, но мне казалось, что все это я вижу как будто со стороны. И происходит это не со мной, а на экране кинозала, и я лишь зритель, наблюдающий за всем. Потом началась истерика. Я вскакивал, бегал по каюте санитарной части и громко пересказывал все произошедшее, бурно жестикулируя. Корабельный доктор быстро осмотрев меня, нашел мое состояние удовлетворительным и занялся Сашей.

Сразу же пришел Гулевин. Увидев меня, он налил мне четверть стакана шила [5] и твердо сказал:

– Давай прими лекарства, камикадзе. Это лучшее от стресса, проверено.

Через пять минут все встало на свои места.

Опьянения я не почувствовал, пришло спокойствие и расслабленность.

Голова, как ни странно оставалась светлой, работала быстро и точно. Алкоголь, попадая в кровь, насыщенную адреналином, лишь блокирует его, не вызывая опьянения.

И еще, я очень хорошо помню свои впечатления и чувства в тот день, с самого утра. Предчувствие мне подсказывало, что-то сегодня случится. Ни до, ни после случившегося в тот день я не испытывал такого чувства. Оно для меня было новым и очень острым, и еще не понятным. Это было предчувствие возможной смерти, так я его оценил для себя. Потом, анализируя его, я понял, что, несмотря на острое предчувствие беды, где-то в глубинах сознания было спокойствие. Все будет хорошо, все будет так, как должно быть. Это глубокое приятие Воли Божьей и приводило к такой уверенности. Это, очевидно, меня спасло в тот день и, возможно, спасет в другой раз. Так я подумал тогда и думаю теперь. Уверенность в том, что все в этой жизни не случайно, на все есть своя логика. И пока я ее не понимаю, я должен уметь ее принимать.