Чтение онлайн

Приехав в Оксфорд, мы остановились на час или два, не в силах двигаться дальше; однако не говорили о том, что занимало все наши мысли, – и, пока вдали не показался Виндзор, не сказали друг другу ни слова. Лишь тогда Элмор проговорил:

– Завтра, дорогой мой Невилл, ты навестишь Кларису; думаю, слишком торопиться нам не стоит.

Наступил следующий день. Я встал с невыносимой тяжестью на сердце – худшим из признаков скорби. Светило солнце, но мне все казалось черно, и сердце словно умерло в груди. Мы сели за стол, но есть ни один из нас не мог; после нескольких минут беспокойной нерешительности мы покинули гостиницу и, желая отдалить страшное открытие, пешком отправились в Бишопсгейт. Наш разговор противоречил чувствам; говорили мы так, словно ждали счастливого исхода – но оба предвидели, что надежды нет. Знакомой тропой мы пересекли пустошь. С одной стороны радостно зеленел весенний лес, с другой раскинулось болото; домик Эллен стоял на самом краю пустоши, и трудно было его заметить, не подойдя вплотную. Когда мы подошли ближе, Льюис велел мне идти дальше одному, сказав, что подождет здесь. Я повиновался – и неохотно двинулся навстречу подтверждению своих страхов. Наконец передо мной предстали одинокая хижина и заброшенный сад; незапертая калитка хлопала на ветру; все ставни в доме были закрыты.

Стоять недвижно и смотреть на эти символы худших моих предчувствий – вот все, что я мог сделать. Казалось, сердце громко зовет Эллен – ибо для меня она оставалась Эллен, другое имя казалось выдумкой, – но с губ моих, словно с губ мертвой, не срывалось ни звука. Нетерпеливыми шагами приблизился Льюис. Я долго не возвращался, и это внушило ему тень надежды; но надежда рассеялась, едва он увидел меня – и ее опустевшую обитель. Мы медленно повернулись и пошли прочь, как вдруг детский голос за спиной позвал меня по имени. Через поле бежала к нам девочка; не сразу я узнал в ней единственную служанку Эллен.

– Мистер Невилл, вам письмо! – кричала девочка.

– Письмо? Где? От кого?

– Хозяйка оставила для вас письмо. Идите в Старый Виндзор, к мистеру Куку: оно хранится у него.

«Оставила письмо; так, быть может, она отбыла в какое-то земное странствие?»

– Немедленно иду за ним! Мистер Кук? Старый Виндзор? Где его найти? Кто он такой?

– Ах, сэр, да его все знают! – отвечала девочка. – Он могильщик, живет возле кладбища. После похорон Нэнси отдала письмо ему и попросила сохранить.

И мы еще надеялись? На миг позволили себе поддаться мечте вновь увидеть нашу злосчастную подругу? Никогда, о, никогда! Не зря сердца твердили нам, что страдалица обрела покой – что в обители духов несчастная сирота встретилась со своим отцом! Зачем же пришли мы сюда? К чему на губах, сжатых скорбью, проступала улыбка? Сердца наши, переполненные горем, требовали одного утешения – поплакать над ее могилой, единственным, что еще связывало ее с нами, скорбящими. Там наконец излилась в слезах и жалобах моя детская печаль. Ты видела это место: холмик, поросший травой, легким бременем покоится на груди прекрасной Кларисы – моей бедной Эллен. Я распростерся на нем, целовал землю, сквозь которую едва пробивалась трава – и много часов ни единая мысль не посещала меня, кроме одной горестной мысли: она жила – а теперь потеряна для меня навеки!

Если Льюис хоть на миг и сомневался, что моя подруга и его возлюбленная – одно лицо, письмо, переданное нам в руки, рассеяло все сомнения: почерк принадлежал мисс Эвершем, адресовано оно было мне и гласило вот что:

11 апреля.

Я дала клятву никогда не упоминать дорогие и любимые имена, никогда не рассказывать о тех, кто прежде составлял для меня весь мир, кому я обязана глубочайшей признательностью; но теперь оплачиваю свои счета – так, как может оплатить их бедный банкрот. Быть может, дорогой мой Хорас, писать тебе об этом излишне; но – прости меня Боже! – боюсь, дух мой, лишенный даже этого утешения, не упокоится в мире, если я не смогу хоть так передать последнее «прости».

Ты знаешь его, Невилл; и знаешь, что он безутешно оплакивает потерянную любовь. Опиши ему свою бедную Эллен – и он скоро поймет, что его возлюбленная погибла в смертоносных волнах Атлантики. У Эллен нет с ней ничего общего – кроме любви к нему и заботы о нем. Скажи ему: быть может, брак с любимицей судьбы, взращенной в любви и неге, принес бы ему счастье – но страшной бедой, если бы даже он на это решился, стало бы соединение с отцеуби…

Не стану дописывать это слово. Болезнь и близость смерти смягчили остроту моего отчаяния. Та мучительная боль, которой ты был свидетелем, день ото дня растворяется в светлой печали и благочестивой надежде. Нет, теперь я не несчастна. Теперь? Когда ты прочтешь эти строки, рука, что пишет их, и глаза, что на них смотрят, превратятся в горсть праха, станут едины с землей. Ты – быть может, вместе с ним – навестишь мое тихое пристанище, прольешь несколько слез о моей судьбе – только пусть эти слезы останутся в тайне. Пусть прольются они на траву, зеленеющую на моей могиле – но прошу не украшать ее из ложного участия никакими иными памятниками. Это моя последняя воля: пусть не будет там ни имени, ни надгробного камня.

Прощай, дорогой Хорас! Прощай и ты, чье имя я не назову. Пусть Бог, коему я с верою и надеждой поручаю свой дух, благословит твой земной путь. Быть может, ты слепо пожалеешь обо мне – ради себя; но, думая обо мне, благодари Провидение, что разбивает тяжкую цепь, приковавшую меня к невыразимому горю, и позволяет из неприметной могилы сказать тебе: теперь я обрела покой.

ЭЛЛЕН

Солнечным июльским днем прекрасная Маргарита, королева Наварры, гостившая у своего брата, назначила на следующее утро пикник на открытом воздухе. Однако Франциск отклонил ее приглашение. Он был угрюм; причиной этому называли какую-то размолвку с фавориткой. Наступило утро – небо затянуло тучами, полил дождь, и от планов на прогулку пришлось отказаться. Маргарита досадовала, затем начала скучать; единственной надеждой развлечься был для нее Франциск, а он заперся у себя – что ж, тем более ей захотелось его увидеть. Она вошла к нему в покои; он стоял у окна, в которое монотонно стучал дождь, и что-то чертил бриллиантом на стекле. Лишь две прекрасные гончие составляли ему компанию. Когда вошла сестра, он поспешно задернул окно шелковой шторой – и выглядел при этом немного смущенным.

– Ваше Величество, – заговорила королева, – отчего так заалели ваши щеки? Там скрывается что-то дурное? Покажите мне!

– Дурное? Да, пожалуй, – отвечал король, – именно поэтому, милая сестричка, тебе смотреть не стоит.

Такой ответ лишь разжег любопытство Маргариты, и между братом и сестрой началась шутливая перепалка. Наконец Франциск уступил; он раскинулся на широком диване с высокой спинкой и, пока дама с лукавой улыбкой отодвигала штору, хмурился, вновь вспоминая о том, что стало причиной его брюзжания на весь женский род.

– Что это здесь у нас? – воскликнула Маргарита. – Да это же lese majeste [56] :

Всего пара поправок сделает этот стишок куда ближе к истине! Не правда ли, лучше звучит так:

Я могла бы вам поведать добрых двадцать историй о мужском непостоянстве!

– Мне хватило бы и одной правдивой – о женской верности, – сухо ответил Франциск. – Впрочем, не будем спорить. Ради тебя, моя милая, я вполне готов примириться с изменчивостью симпатий, свойственной вашему полу.

– Что ж, я бросаю Вашему Величеству вызов, – разгорячившись, отвечала Маргарита. – Докажите неверность хоть одной дамы знатного рода и доброго имени!

– Например, Эмили де Ланьи? – парировал король.

Для королевы это была больная тема. Эмили выросла при ее дворе, была прекраснейшей и добродетельнейшей из ее фрейлин. Долгое время она любила сира де Ланьи, и свадьба их стала для всех праздником – но, увы, счастье продлилось недолго. Не прошло и года, как де Ланьи был обвинен в том, что изменнически сдал императору [59] крепость, находившуюся под его командованием, и приговорен к пожизненному заключению. Некоторое время Эмили казалась безутешной: часто навещала она мужа в угрюмой темнице – и, видя его бедственное положение, страдала так, что пароксизмы горя заставляли опасаться за ее жизнь. Но посреди этих скорбей вдруг исчезла; и расследование показало – стыдно сказать! – что она бежала из Франции со всеми своими драгоценностями в обществе пажа по имени Робине Леру. Шептались, что в путешествии дама и юный паж нередко делили одну спальню. Придя в ярость от этих открытий, Маргарита приказала не искать более свою потерянную фаворитку.