Чтение онлайн

Решено было, что экскурсанты поужинают во дворце архиепископа и вновь сядут на пакетбот не ранее десяти, когда взойдет луна. Среди руин они провели еще пару часов, а затем слуги сообщили, что их ждет ужин; было почти шесть, и после ужина оставалось еще более двух часов до отъезда. На землю уже опустилась ночь, и полная темнота даже самые романтические натуры не располагала к прогулкам по развалинам; княгиня, желая развлечь гостей, раздобыла где-то скрипку, флейту и гобой и с помощью этих инструментов, в руках итальянских крестьян звучавших столь сообразно времени и обстановке, словно ими дирижировал сам Вейперт, устроила танцы. Англичанин немедля завладел рукой Идалии; та оглянулась – Владислава нигде не было; без сомнения, он ждет ее в храме, не ведая о присутствии Джорджио, не подозревая об опасности; и – Боже, что теперь с ним будет? От этой мысли кровь застыла у нее в жилах; она решительно отказалась танцевать и, видя, что княгиня кружится в вальсе и не смотрит в ее сторону, поспешно вышла из дома и побежала по траве к руинам. Едва сойдя с крыльца, она оказалась окружена непроглядной тьмой; но в небе светили звезды, и скоро Идалия начала различать очертания руин и построек. Подойдя ближе к храму, она заметила мужской силуэт в плаще, медленно движущийся среди колонн – и сперва не усомнилась, что видит своего мужа. Она поспешила к нему – но несколько секунд спустя увидела Владислава, что стоял, прислонившись к колонне; и в тот же миг человек в плаще, подойдя к нему почти вплотную, сменил крадущийся шаг на прыжок тигра. Идалия увидела, как в его руке блеснул кинжал; рванулась вперед, чтобы перехватить руку – и удар обрушился на нее. Слабо вскрикнув, она упала наземь, а Владислав развернулся и бросился на убийцу; завязалась смертельная схватка; поляк сумел выбить у злодея кинжал, но тот выхватил второй нож. Владислав отбил удар и вонзил в грудь убийцы его собственный стилет; тот с хриплым стоном пал на землю, и над этой сценой воцарилось могильное молчание; оглянувшись, Владислав увидел белое платье Идалии, что без чувств лежала чуть поодаль, – и поспешил к ней. В безмолвной муке поднял он ее, с ужасом видя, что белое платье залито кровью; но в этот миг она очнулась от обморока, прошептала: «Это ничего… это пустяк…» – и снова потеряла сознание. Вмиг в уме его родился план – и Владислав привел его в исполнение, не дожидаясь, пока осторожность заставит его передумать. Он и прежде решил не возвращаться к остальным во дворец архиепископа, а, переговорив с Идалией, поспешить на борт пакетбота; поэтому приказал оседлать свою лошадь, привел ее к храму и привязал к одной из колонн. Теперь он осторожно поднял бесчувственное тело жены, положил на седло и торопливо двинулся прочь от освещенных и шумных окон дворца, по извилистой тропе к пустынному берегу, где капитан и команда уже готовили пакетбот к отплытию. С помощью матросов Идалию перенесли на борт, и Владислав приказал немедля поднять якорь и плыть в Неаполь.

– А как же остальные? – спросил капитан.

– Вернутся по суше, – ответил поляк.

При этих словах он ощутил легкий укол совести, вспомнив, как труден путь по суше и как опасны в ночное время дороги в стране, полной разбойников; но бледность и безжизненный вид Идалии рассеяли эти мысли; скорее в Неаполь, оказать ей помощь и, если рана в самом деле неопасна, продолжить путешествие до возвращения княгини Дашковой – это единственное желание, владевшее им сейчас, не позволяло колебаться. Капитан «Сюлли» больше не задавал вопросов; подняли якорь; в серебристом свете луны пакетбот отплыл от берега и двинулся в обратный путь. Корабль не успел отойти далеко, когда заботы Владислава помогли его молодой жене очнуться. В самом деле, оказалось, что она ранена в плечо, и очень легко; кинжал едва поцарапал кожу. Не боль или потеря крови лишила ее сознания, но страх за любимого и ужас перед кровавой схваткой, угрожавшей его жизни. Она сама перевязала себе рану; и, видя, что помощь врача ей не требуется, Владислав отменил свое первоначальное распоряжение вернуться в Неаполь; корабль вышел в открытое море и взял курс на Марсель.

Тем временем между двумя танцами веселое общество в архиепископском дворце заметило отсутствие Владислава и Идалии. Это вызвало череду шуток; влюбленные не появлялись, и шутки становились все более ядовитыми. К ним присоединилась и княгиня Дашкова, хоть сердце ее было полно тревоги. Она знала о присутствии Джорджио, знала о его замыслах, и, исчезни Владислав один, нашла бы этому объяснение; однако вместе с ним пропала Идалия – а это означало, что у преступления может появиться свидетельница, начнется расследование и, быть может, вскроется ее роль в этом кровавом злодеянии. Наконец восход луны возвестил, что пора возвращаться на берег. Лошади и экипажи уже стояли у дверей; тут оказалось, что исчез и конь Владислава.

– А как же синьора Идалия? Неужто для нее не нашлось дамской лошади? – с усмешкой поинтересовался англичанин.

Все готовы были ехать, но тут кто-то предложил в последний раз взглянуть на храмы при лунном свете. Княгиня спорила, но тщетно; нечистая совесть ослабила ее голос и лишила привычной настойчивости; вместе со всеми пошла она к руинам, каждый миг страшась наступить на что-нибудь ужасное, в страхе ожидая, что веселые восклицания и смех гостей сменятся испуганными криками; казалось, призрачные лунные лучи вот-вот озарят застывшее бледное лицо, раскинутые руки и ноги мертвеца – и даже ночная роса представлялась княгине каплями крови ее жертвы.

Едва они подошли к храму, как прибежал крестьянин с известием, что пакетбот отплыл; он привел коня Владислава, которого тот, садясь на корабль, привязал у причала, и добавил, что с собой поляк увез бесчувственную Идалию. Страх при мысли о том, как возвращаться домой в темноте, негодование на эгоистичных влюбленных возвысили против них все голоса; и княгиня, которую доселе совесть понуждала молчать, услышав, что Владислав жив и невредим, принялась бранить его пуще и злее прочих. Все собрались толпой, громко негодуя и обсуждая, что же теперь делать, и княгиня самыми безжалостными словами поносила бесстыдство и неблагодарность Идалии, добавляя, что лишь поляки способны на такую низость и обман – как вдруг у самых ее ног поднялась из травы темная фигура, вся в крови, и лунные лучи пролили бледный свет на ее мертвенное лицо – это был Джорджио. Дамы завопили, мужчины бросились ему на помощь, а княгиня стояла, словно окаменев, желая, чтобы земля разверзлась и поглотила ее, взирая на умирающего с ужасом и отчаянием.

– Он ушел, госпожа, – вымолвил Джорджио. – Владислав избежал ваших козней; а я – я пал их жертвой!

Произнеся эти слова, он рухнул наземь. Англичанин первым подбежал к нему, склонился над телом – и увидел, что убийцу покинула жизнь.

Так окончились приключения поляка в Неаполе. Княгиня вернулась в своей caleche одна; никто не желал находиться с нею рядом; на следующий день она покинула Неаполь и уехала в Россию, где о ее преступлении не знал никто, кроме его вдохновителей и сообщников. Мариетта распространила известие о свадьбе сестры и тем полностью очистила доброе имя Идалии; а вскоре после этого, покинув Италию, присоединилась к счастливой молодой паре в Париже.

Гарри Вэйленси прибыл в Грецию вскоре после начала Революции. В то время многие англичане стремились туда, влекомые духом приключений, – и многие там погибли. Вэйленси не сравнялось и девятнадцати; он был отважен и беззаботен – ни думы, ни тревоги не омрачали еще его чела, и сердце было слишком легковесно для любви. Деятельный и беспокойный, он жаждал на чем-нибудь испытать свои силы – тот же инстинкт, что побуждает молодых оленей бодать деревья или бороться друг с другом в лесной чаще. Он был единственным сыном овдовевшей матери, составлял для нее всю жизнь и сам ее нежно любил; однако оставил дом, снедаемый жаждой приключений, не в силах понять, что значат для нее волнения и страх; он с нетерпением ждал встречи даже с бедою – лишь бы она позволила ему вступить в борьбу, проявить силу и отвагу. Рьяно стремился он украсить первые страницы жизни деяниями, о которых впоследствии сможет с удовольствием вспоминать. Греческая война воспламенила его душу. В каком-то самозабвенном восторге ступал он по берегам этой древней земли, любовался горами и горными потоками, чьи имена навеки связаны с бессмертными подвигами, чьи красоты вдохновляли величайших в человечестве поэтов. Да, наконец он в Греции! И будет сражаться за свободу этой великой страны против поработителей-турок. Готовясь к путешествию, он тщательно изучил новогреческий язык и теперь намеревался предложить свои услуги правительству. Однако передвижение по стране было затруднено; немало дорог находилось в руках турок. Наконец Вэйленси узнал, что отряд примерно из пятидесяти бойцов, возглавляемых молодым, но храбрым и уже прославленным командиром, направляется к столице; он попросил разрешения их сопровождать – и его получил.

Как радовало пылкого юношу начало путешествия! Что за прекрасная страна открывалась взору: крутые склоны холмов и долины, серые оливковые рощи, стройные вязы с зелеными купами, кое-где тронутыми золотом позднего лета, и вьющиеся вокруг них виноградные лозы. Одни вершины гор были обнажены, другие поросли сосновым лесом; с тех и с других сбегали ручьи, сливались вместе и впадали в горные реки. Воздух был напоен ароматами; громко и весело пели цикады – жизнь казалась счастьем! Вэйленси ехал на бодром молодом жеребце, заставляя того прыгать и гарцевать. То он метал дротик в древесный ствол и стрелой мчался его вытащить, то на полном скаку стрелял в цель: неукротимому духу всего казалось мало.

Командир отряда следил за ним взглядом; в лице его читалась глубокая меланхолия. Он был известен как храбрец из храбрецов, но человек по-женски добрый и мягкий, да к тому же был молод и примечательно хорош собой; лицо говорило об уме, образованности и тонкости чувств, в высокой и стройной фигуре сила столь гармонично сочеталась с ловкостью, что стан молодого грека напоминал творения его великого земляка Праксителя. Когда-то он был красивее; не только воинский пыл воспламенял его взгляд – намного чаще глаза светились радостью и нежностью, на устах всегда жила улыбка, на челе отражались мысли тихие, ясные, светлые, как само это богоподобное чело. Но теперь все изменилось. Неотвязной спутницей его стала скорбь; щеки ввалились; в глазах стояла тень горьких воспоминаний; голос, мелодичный и выразительный, уже не отпускал шуток, не издавал веселых восклицаний – лишь отдавал товарищам необходимые приказы и снова погружался в угрюмое молчание. Соратники уважали его печаль: все знали, что причиной ее стала недавняя тяжкая потеря. Теперь, если кто-то из отряда хотел повеселиться – отходил подальше. Странен был для них беззаботный смех юного англичанина, эхом отдающийся в роще; странно слышать, как их новый спутник распевает во весь голос какую-нибудь из самых веселых песен своей родины. Командир смотрел на него с интересом. В юноше было какое-то очаровательное простодушие; почти ребенок, который вел себя сообразно возрасту. «Мы схожи по летам, – думал командир, – однако как различны! Но, быть может, скоро он станет таким же, как я. Сейчас он парит, словно орленок, едва вставший на крыло; но нагрянет срок – и раненый орел падет на землю, хранительницу тайн и сожалений».

В нетерпении Вэйленси опередил своих спутников примерно на сотню ярдов; вдруг впереди показался грек, что со всей мочи скакал навстречу приближающемуся отряду.

– Назад! Назад! Тихо! – закричал он.

Это был разведчик, ранее посланный вперед; он принес известие, что в долину входит отряд из трехсот или четырехсот турок, и горстка людей, которых сопровождал Вэйленси, вот-вот с ними столкнется. Разведчик поскакал прямиком к командиру, доложил обо всем и прибавил:

– Время еще есть. Если отступить на четверть мили, там будет одна известная мне тропа; я смогу перевести отряд через гору. По ту сторону горы мы будем в безопасности.

При слове «безопасность» презрительная усмешка тронула губы командира – и тут же уступила место привычной скорби. Отряд остановился; все взоры обратились на вождя. Не сводил с него глаз и Вэйленси; он заметил усмешку – и осознал, что этот человек никогда не отступит перед опасностью.

– Товарищи! – обратился к своим людям командир. – Пусть никто не скажет, что греки бежали и открыли путь врагу. Прежде этой оливковой рощи мы проезжали через темный лес в тени высокой горы, где густая трава и громкий рокот стремнины заглушали топот копыт. Там мы устроим засаду; там враги встретят смерть.