Чтение онлайн

а о ком будешь зря-

че и слепо выплакивать очи-

нив ломать непростой карандаш и стих-

ать не уметь — то не боль-

ше чем сон-

а-ты звук ибо я-

лик былого всё дальше и проще-

нья не будет и ежели в-

друг возвратится гол-

ландeц — не призрак ли он?

ПРИВОРОТ

Помани меня пальчиком-пальчиком — тАк хочу —

золотым ноготком удачи блесни, черкни!

Зацепился крючок в глубине, чешуя причуд

через сумрак вспыхнула лезвием… Край земли? —

Острой кромки льда, за которой — пропал, пропал!

Оступился в чёрное, — тонкое серебро

проломив коньками… а речка (не речь — река!) —

не поняв, всё бормочет страстное-не-о-том.

Озорна, жестока, веди ворожбы резец

коготком приманчивым, нежным, злым огоньком.

Или это я тебя, стёклышко-леденец,

прижимаю к нёбу танцующим языком?

ПУСТЫННОЕ

…и вся её смуглая скорлупа,

горячая спальня вьюг,

в секущихся шорохах трав, упав,

увидишь — прозрачна вглубь

песка:

на тысячу злых шагов,

до косточки мышьей, до

ручья, оброненного далеко,

монетой в пустое дно.

и ты, то дёргаясь, то ложась

в бессонницу, букв крупу

ссыпая, голый язык зажав

зубами, несёшь во рту

пустыню:

колкую эту шерсть,

окрошку углов, узлов,

и тоже навстречу, как перст, как есть,

прозрачен на тысячу слов…

НЕРОВНОЕ

человек человеку — почерк, две горсти букв,

мятный зелен лист письмеца и красная в нём строка.

азиатский шёлк подмышек, иероглиф губ,

гладкий воск обмана, клинопись-не-вникай.

человек другому — имя на запах, след

языка по нежным ямкам, меж пальцев рук:

белый волк по брюхо в снег заметён, слеп,

и позёмка стирает тропы… в полях, вокруг…

человек человеку азбука, ноты, счёт,

голый провод, палёная шерсть, потом-поймёшь-ерунда;

чёрный лось заходит в реку, небо пьёт,

поднимает голову… капает розовая вода…

человек между прочих — прочерк, пустой пробел.

не прошепчешь другим, что боялся вслух для неё.

белый волк темно оборачивается к тебе.

чёрный лось забредает в облако и плывёт.

НОЧЬЮ

1

дай мне, дай мне сказать… ты же тоже из слов,

не из взятых назад — из коленных углов,

тёплой ямки пупка, паль-чи-ков-на-вос-ток,

за границу загара, ты тоже — песок:

против шерсти взъерошен, просвечен до косточки

предпоследней — колючей, непарной — не просто так:

позвоночный язык, и не спрячешься за

щёку… ближе сказать — это больше сказать…

2

молчи,

но пьяной ночью — пьяной, волчьей,

приснись мне зло,

чтобы стекло толчёное

хрустело на зубах,

кормило солью

(скрипело ломаное) —

резкой, крупной, красной…

нечаянно?

нет — в пот ошпариваясь,

небритою декабрьской щетиной

по голым розовым бутонам,

морским песком меж коцанных коленных чашек

сжимало нас до полного,

до щастья,

до кожуры, веснушки до единой —

твоё молчание…

НАД ГЛУБИНОЙ

…так и плывём над глубиной,

как щепки, белые на чёрный

ночной гудрон: уже без счёта,

без тонкой кожуры, больной

(черешно-шелковичной-наспех)

о том, насколько мы напрасны

с тобой…

не так: во снах, когда друг друга,

как из ручья, берём на руки,

на тяжесть бёдер, губ припой,

на слово — скрипкие качели

над лебедой —

«усни-поспи-приснись…» простой

язык. но здесь о языке ли?..

«Мерцающая пропорция» и поэтический жест в стихах Марины Чирковой

Говоря о поэзии Марины Чирковой так и хочется прибегнуть к тому способу взаимодействия с реальностью и со словом, который в этой поэзии наиболее явлен. То есть: прикрыть глаза и накамлать ассоциаций, довериться и поддаться стихии звука, позволить ей увлечь себя и нести, гнать перекати-полем, наматываясь до плотности образа (или мысли). Щебетанье пташек в древесной кроне; порыв ветра — пташки вспорхнули, кроны всколыхнулись, качнулись в одном направлении, по ним словно бы прокатилась волна, продолженная за рамки образа кипой сорванных листьев… Извечный природный жест, всегда волнующий наблюдателя. Марина Чиркова умеет видеть жесты природы и делать их жестами поэтическими. Природа «дикая» живёт в её стихах как нечто стихийное, неисчисляемое — охапками, копнами, грудами, буреломными зарослями, смородиновыми кущами, травными гнёздами-колтунами, в которых всё перепутано и взаимопронизано, «выдохнуто» одно в другое, но при этом — «слова не сломаны о слова». Природа «очеловеченная», городская, присутствует в стихах Марины более сдержанно, компактно, не выплёскиваясь смыслово и интонационно за некие заданные автором контуры:

вымыто, стёрто. я — только контур.

пробегая, его заполняют

чужие собаки,

мальчишки,

мамашка с коляской и книжкой…

Психоделика звука, кружение речи внутри самое себя, как бы свивающей кокон из полупрозрачных интонационных волокон (словно «сладкую вату» наматывают на палочку-ось), с частой россыпью осколочной, бликовой образности в этой «вате»:

Вдохом поймай, отпусти на выдохе —

дёрнусь, но снова — ручные, ручьёвые

волосы, полосы светлые… вылетит

слово… моё ли, твоё или чьё оно?..

Марина Чиркова, безусловно, относится к тем поэтам, которые скорее ворожат, нежели конструируют. И ворожит она — на звук, по аналогии с тем, как можно ворожить на воду, на огонь, на другие «подручные материалы» в магии. Ворожба на звук — так назову её технику, не вполне научно, но зато очень даже поэтично, на мой взгляд!

А чувственность — раскрошена, хрустит осколками стекла, оцарапывает «декабрьской щетиной», агрессивна — ранит «розовые бутоны», протискивается «меж коленных чашек», настаивает: соль, песок, щетина, толчёное стекло! Эта жёсткая, колючая взвесь стольких компонентов, одинаковых по своей функции «ранить», застигнута нами как бы в момент медленного вращения в небольшом хрустальном шаре стиха. Автор встряхивает шар — и взвесь приходит в движение.