Чтение онлайн

Сталин, пройдя инициацию огня ещё до поступления в духовную семинарию, вовсе не подсматривал за мерзостями будущих священников, вовсе не был игрушкой своей матери, которая, будучи шлюхой, до конца, естественно, мечтала, чтобы её сын стал православным священником. Сталин, уже тогда гениальный поэт со знанием терминологии алхимии поступил в семинарию именно изучать культ Девы методом «вычитания».

Сто сюжетов.

Каждый из живущих на земле увлечён тем или иным.

Гений, естественно, увлечён тем сюжетом, который не привлекает предателей Родины (Прапредка) — оправдание оклеветанной в отцеубийстве Девы и восстановление Истины. Это сюжет «Отцеубийцы» Казбеги. (Тема отцеубийцы подымается в главе «Вариации на тему «Чур и Волк»»).

Острый интерес — вплоть до выбора псевдонима «Коба» — к «Отцеубийце» Казбеги открывает в Сосо редкий тип человека — отсюда и его способность обращаться и в сокола, и в волка.

Как поступит тот, кто хочет сохранить господство над аборигенами? Правильно. Он должен отслеживать тех детей аборигенов, которые заинтересовались сюжетом Казбеги, и их уничтожать. На иглу сажать, инсценировать их гибель от рук маньяка и т. п. Что и говорить, мне, у кого стая убила дочь, эта тема близка. Должны — и убили. Ведь, в конце концов, убили же и Похлёбкина, и Константина Васильева, и Глеба Лебедева, и Балашова. Четверых из четырёх.

Наше дело ребёнка-гения защитить.

Наше, личностей, призвание.

Научить его прятаться.

Следопытом сделать — одно, прежде — прятаться.

А чтобы научился прятаться, надо научить некоторым истинным законам космоса.

Для того эти законы и перевираются в школах, чтобы уничтожить Этого ребёнка.

Я не выдал способ выявления ребёнка-гения. Они этот приём — ловля по архетипу — знают. Аборигены России не знают, а они — знают. Я вообще по всему тексту этой книги делал указания: то и то они знают. И о соколах знают, и о волках, и об экологии, и о Прародине, и о таинстве русской свадьбы и так далее. «Базар» я фильтрую. Я очень стараюсь нигде не выходить за рамки уха и глаза зятя главного раввина. Говорю, чтo зять мог бы выведать традиционными приёмами разведки.

Сдаётся мне, что Этот ребёнок уже вошёл в мир или вот-вот войдёт. Я знаю — мне помогали, но на прямой контакт не выходили. И это замечательно, я никого не могу выдать. Даже захотел бы — не могу. А раз пишу, то кто-то из читающих эти строки и спасёт ребёнка.

А раз ребёнок вошёл, то непременно будет искать валдай-кузницу, а раз будет искать, то уж лучше я сам поставлю настоящую, чем стая поставит фальшивую.

Ещё с моей стороны хитрее ход, если мне удастся показать, что такая передвижная кузница вполне может кормить — тогда таких кузниц станет много. Ну и попробуйте найти, в которую из них войдёт тот, кому предречено быть спасённому.

А спасение просто — оно в точности то же, каким был спасён Сосо. Умеешь сочувствовать оклеветанной «отцеубийце» — умей сделать вид, что ты иной. Рыдания рвутся от жалости к оклеветанной Деве — да будет твоё лицо каменным. Жиды продолжают духариться над Россией — да будет твоё лицо спокойно. Сослали в Сольвычегодск — даже в библиотеке подпишись вымышленной фамилией «Джугоевич». Вышел на трибуну — заговори «с кавказским акцентом» о любви к воздетой стаей в данный период дурилке и связанной с ней имени-символу (или Маркс, или Фрейд, или Солженицын, или теория демократии, или христианство).

Есть у меня сокровенные желания.

Мне хочется, чтобы отец воскрес.

Хочется, чтобы опять я с ним, как в детстве, мог поехать в лес, жечь костёр — который он, опытный таёжник, научил меня разжигать с одной спички — и слушать его рассказы о вулканах и геологических экспедициях. Вновь услышать, уже с бoльшими подробностями, как однажды на порогах разбилась и утонула экспедиционная лодка, и его партии две недели нечего было есть, кроме двух бочек красной икры, которые они, отплывая, бросили в старом лагере.

Вновь услышать, уже с бoльшими подробностями, как он однажды напоил лётчика — сам, когда тот запрокидывал голову, водку выливал в фикус — поскольку тот не хотел лететь, а когда на двухместном самолёте полетели, то лётчик за штурвалом уснул. И как отец его не мог добудиться.

Вновь услышать, уже с бoльшими подробностями, как батальон отца, в котором он был комиссаром, штурмовал ту деревню, в которой отец получил тяжёлое ранение.

Вновь услышать, уже с бoльшими подробностями, как он затем был начальником топографического училища и учил поляков. А потом девушек — мне он рассказывал с удовольствием, что они ему, тогда после года костылей ещё опирался на палочку, — из леса притаскивали ягод.

Хочется.

Хочется, чтобы воскрес.

Но, чтобы отцом можно было гордиться, как я гордился, но чтобы у него не было тех его недостатков, за которые мне всю жизнь было очень стыдно и обидно.

Мне очень хочется, чтобы мама моя выздоровела от рака, встала с постели, с которой ей уже никогда не встать, и опять ходила, хотя бы по квартире. А ещё лучше, чтобы воскресла молодой, чтобы опять её называли «штурман шестого разряда». Однажды, она, из-за отсутствия лоцмана, решилась самостоятельно провести экспедиционную лодку через пороги, которые пройти мог только лоцман шестого разряда. И удачно провела. С тех пор ей такую «кликуху» и дали. Первыми — жители деревни ниже по течению. Это было на Подкаменной Тунгуске. Там, где «метеорит».

Хочется, чтобы она опять приготовила «аказики» — из Якутии привезла рецепт, если упрощённо, котлета в тесте, но только почему-то очень-очень вкусная. Мелочь, но очень хочется. Ничего вкуснее за всю жизнь не ел. Но чтобы у матери не было недостатков, за которые мне всю жизнь было очень стыдно и обидно.

У меня не было ни одного деда, оба умерли до моего рождения. И того хочу, чтобы воскрес, который в голод в Поволжье отказался от еды — чтобы выжили дети. И они все восемь выжили, и отец тоже. Но и деды нужны такие, чтобы были мудры, как волхвы, а не так, барахло, наподобие того, которое вокруг нас живёт.

Мне очень хочется, чтобы у меня был друг, который был бы настолько благороден, чтобы за него было бы не жаль, как за Сталина, отдать жизнь.

Мне хочется встретить «дух волка», лучшего из лучших волков-одиночек.

Нет ничего ценнее содержательной беседы — мне очень хочется поговорить с чистой девушкой. Такой, охранять которую из лесу выйдет матёрый волк.

А всё остальное не важно — можно хоть в лесу в землянке жить. Например, у полотна арктической железной дороги, которую к Прародине начал строить Сталин. Дороги, которую жиды, удавив, боятся даже обсмеивать.

Живут во мне желания, они есть — но цивилизаторы мне внушают, что исполнение этих желаний невозможно.

Я созерцаю собранные воедино эпизоды жизни волка-одиночки — но мне натягивают на уши Мантейфеля, который хочет, чтобы мы видели землю сплошь заваленной трупами растерзанных детей.

Мне подсовывают Фрейда, который мне внушает, что мои чистые грёзы о чистой Деве суть трансформированное похотливое желание трахнуть собственную мать.

Множество Солженицыных и прочих Мандельштамов с Бродскими мне хором внушают, что отец без недостатков невозможен, дескать, противоречивая человеческая натура, а венец этой противоречивости — они сами. Дескать, любуйся этими уродами и их Нобелевскими премиями тоже любуйся.