Чтение онлайн

Ссылаются на то, что он насмехался над русскими обычаями и следовал русской религии только для виду; этому не нужно удивляться. Особенно если принять во внимание их нравы и образ жизни, так как они грубы и необразованны, без всякой учтивости, народ лживый, без веры, без закона, без совести, содомиты и запятнаны бесчисленными другими пороками и скотскими страстями. Ведь Борис Федорович, в котором никто не усомнится, ненавидел не столько их, сколько их пороки, и так мало преуспел в их исправлении. Как же Дмитрий, который узнал отчасти, что такое светское общество, воспитывался некоторое время в Польше — свободной стране и среди знатных, не мог по меньшей мере желать некоторого исправления и просвещения своих подданных.

Говорят еще, что он не соблюдал их религию. Но так же поступают многие русские, которых я знал, среди прочих некто по имени Посник Дмитриев, который, побывав с посольством Бориса Федоровича в Дании, узнав отчасти, что такое религия, по возвращении среди близких друзей открыто высмеивал невежество москобитов. Почему бы Дмитрию, который для своих лет не лишен здравого смысла, предавался чтению Священного писания и без сомнения слышал в Польше рассуждения о религиозных спорах и познал смысл догматов веры, которые надлежит почитать всем христианам, не презирать их невежество?

Я рассуждаю, исходя из их утверждения, хотя я уверен, что, за редким исключением, никто из его иностранных и даже русских обвинителей не заметил ничего такого, что дало бы им право его в этом обвинять, так как он обычно соблюдал все их обряды; хотя я и знаю, что он решил основать университет. В заключение, если бы он был поляком, он не причинил бы никому из них неудовольствия; а если бы сами русские, например, Борис и его приверженцы и ныне правящий император Василий Шуйский могли с правдоподобием показать, что Дмитрий — иностранец, они не упустили бы столь надежного подспорья.

Касательно тех, кто, подобно некоторым русским, хочет возразить, что кто бы он ни был, но сандомирский воевода не находился в неведении, кто он; если это так и если бы он был не истинным Дмитрием, то какова вероятность, что он так скоро вступил бы с ним в родство, хотя был осведомлен об измене, в которой был уличен Шуйский вскоре после приезда Дмитрия в Москву? Кроме того, поскольку он хотел породниться с ним, он, вероятно, посоветовал бы не распускать бывших при нем поляков и казаков, которых он мог удержать, не вызывая никаких подозрений, если принимать во внимание, что все его предшественники всегда старались привлечь к себе на службу столько иностранцев, сколько было возможно; этого не случилось, так как он распустил всех их, за исключением отряда в сотню всадников. Я полагаю также, что воевода привел бы большее войско со своей дочерью-императрицей, чем было, и изыскал бы способ разместить поляков вблизи друг от друга, вместо того чтобы поселять их на значительном отдалении во власти русских. Также после совершения свадьбы, когда, как мы увидели из вышесказанного, столько говорилось об измене, он смог бы упросить Дмитрия и мог бы столько указать ему и посоветовать, что они могли бы все предотвратить с большой легкостью.

Самым большим доказательством того, что если он не был истинным сыном Иоанна Васильевича, то не был русским, я считаю, во-первых, то, что его противники постарались бы и при его жизни и после его смерти найти его родственников, кем бы те ни были, особенно если принять во внимание порядок и способ ведения дел у русских. Далее, если бы он чувствовал свою вину, он, вероятно, стремился бы всегда и во всем угождать русским; и поскольку ему было хорошо известно, что Борис мог одержать верх, только провозгласив его еретиком, он, следовательно, не разрешил бы ни одному иезуиту войти в Москву; и поскольку он знал хорошо, что Борис вызвал недовольство народа, пытаясь породниться с каким-нибудь иноземным государем, он, следовательно, предотвратил бы это, породнившись, как все его предшественники, с каким-нибудь русским родом, что укрепило бы его положение. Но если мы примем во внимание его уверенность, мы увидим, что он должен был быть, по меньшей мере, сыном какого-нибудь государя.

Его красноречие очаровало всех русских, а также в нем светилось некое величие, которого нельзя выразить словами, и невиданное прежде среди русской знати и еще менее — среди людей низкого происхождения, к которым он неизбежно должен был принадлежать, если бы не был сыном Иоанна Васильевича. Его правоту, кажется, достаточно доказывает то, что со столь малым числом людей, что он имел, он решился напасть на столь огромную страну, когда она процветала более чем когда-либо, управляемая государем, проницательным и внушавшим страх своим подданным, породнившимся с большинством знатных фамилий в России и изгнавшим, предавшим смерти и сославшим всех тех, в ком он сомневался, любимым всем духовенством, как можно было судить, благодеяниями и подаяниями завоевавшим сердца всех подданных, замирившимся со всеми соседями и мирно правившим восемь или девять лет. Примем во внимание и то, что мать Дмитрия и многочисленные оставшиеся в живых родственники могли бы высказать противное, если бы это было не так.

Затем рассмотрим его положение, когда большинство поляков покинули его; с какой уверенностью он отдался в руки русских, в которых еще не мог быть вполне уверен, притом их силы не превышали восьми-девяти тысяч человек, из которых большая часть были крестьяне, и решился противостоять более чем стотысячной армии; затем, проиграв сражение, причем все его войска были разгромлены, утрачены немногие имевшиеся у него пушки со всеми боевыми припасами, он с тридцатью или сорока людьми вернулся в город под названием Рыльск, который сдался ему немного раньше, не имея никакой уверенности в его преданности, и оттуда в Путивль — большой и богатый город, где жил с января по май того же года. В своих невзгодах он никогда не изменял себе, хотя Борис прилагал все усилия, стремясь то путем тайных происков, то открыто отравить, убить или захватить его в плен, а позднее ложными утверждениями убедить народ в том, что он самозванец. И при этом Борис ни разу не захотел допросить всенародно его мать, чтобы засвидетельствовать, кто он такой; и в конце концов пришлось объявить, что даже если бы он и был истинным сыном Иоанна Васильевича, за ним не может быть признано право на престол, так как он незаконный, поскольку является сыном седьмой жены, что противоречит их религии, и потому что он еретик; и тем не менее это вовсе не может послужить против него. Затем скажем о его милосердии ко всякому после его въезда в Москву, и особенно к нынешнему императору Василию Шуйскому, который был уличен в измене, и ему было доказано из русских летописей и по его поступкам в отношении Бориса, что ни он, ни его род никогда не были верными слугами своих государей, также и все присутствующие просили Дмитрия предать его смерти, так как он всегда был возмутителем общественного спокойствия, я говорю то, что слышал своими ушами и видел своими глазами; и, несмотря на это, Дмитрий его простил, хотя хорошо знал, что никто не посмеет стремиться к короне, кроме рода Шуйских; он простил также многих других, так как был чужд подозрений.

Кроме того, если, как они говорят, он был самозванцем и истина открылась лишь незадолго до убийства, почему он не был взят под стражу? Или почему его не вывели на площадь, пока он был жив, чтобы перед собравшимся там народом уличить его, как самозванца, не прибегая к убийству и не ввергая страну в столь серьезную распрю, при которой многие лишились жизни. И вся страна должна была без всякого другого доказательства поверить словам четырех или пяти человек, которые были главными заговорщиками. Далее, почему Василий Шуйский и его сообщники взяли на себя труд измыслить столько лжи, чтобы сделать его ненавистным для народа? Почему они приказали публично читать письма, в которых говорилось, что Дмитрий хотел подарить большую часть России польскому королю, а также своему тестю воеводе, словом, что он хотел разделить Россию, а также, что он отправил всю казну в Польшу? И что он намеревался на следующий день, в воскресенье, собрать весь народ и дворянство за городом под предлогом, что хочет развлечь своего тестя-воеводу и показать ему всю артиллерию, которую с этой целью должны были вывезти из города, и намеревался приказать полякам всех их изрубить в куски, разграбить их дома и предать город огню. И что он послал в Смоленск приказ учинить то же, и другие бесконечные вымыслы, к чему прибавили, как рассказано выше, что тело истинного Дмитрия, убитого семнадцать лет назад, когда ему было восемь лет, было найдено совсем целым и, как мы уже упомянули, канонизировали его, по приказу Шуйского. Все это для того, чтобы убедить народ в своих словах. И я заключаю, что если бы Дмитрий был самозванец, то было бы достаточно доказать чистую правду, чтобы сделать его ненавистным для каждого; что, если бы он чувствовал себя виновным в чем-либо, он с полным основанием был бы склонен поверить, что вокруг него замышляются и строятся козни и измена, о которых он был в достаточной мере осведомлен и мог предотвратить их с большой легкостью.

Посему я считаю, что раз ни при его жизни, ни после смерти не удалось доказать, что он — некто другой; далее, по подозрению, которое питал к нему Борис, и по тирании, к которой он поэтому прибег; далее, по разногласиям во мнениях о нем; далее, по его поступкам, его уверенности и другим бывшим у него качествам государя, качествам, невозможным для подложного и узурпатора, и также потому, что он был уверен и чужд подозрений; особенно принимая во внимание то, что сказано выше о Дмитрии, я заключаю, что он был истинный Дмитрий Иоаннович, сын императора Иоанна Васильевича, прозванного Тираном!

Конрад Буссов, уроженец Люнебургского княжества в Германии, наемник-ландскнехт, был заброшен судьбой в Россию в 1601 году и провел в Московской державе долгих одиннадцать лет. Несправедливо было бы назвать Буссова очевидцем событий Смуты: он оказался одним из деятельнейших ее участников, сначала в роли платного агента Бориса Годунова на шведской стороне русско-шведской границы, затем — как военный наемник на службе у царя Бориса, житель Немецкой слободы. Буссов с энтузиазмом встретил успехи первого Самозванца и начал служить ему, но вскоре пострадал при воцарении Шуйского, перебежал под знамена Болотникова и дрался на стороне калужских «сидельцев». После поражения Болотникова Буссов остается в Калуге, где кипит борьба за политическое наследство второго Самозванца: казаки Заруцкого готовы сложить головы за «царицу» Марину Мнишек и ее новорожденного сына «царевича» Ивана, а тушинские бояре надеются еще посидеть в Думе, «уставив бороды» и сдвинув на умные лбы богатые шапки. Внимательно оглядевшись, Буссов оставляет это царство политических грез и через Москву отправляется в лагерь польского короля Сигизмунда под Смоленск.

Осенью 1611 года ландскнехт Буссов окончательно покидает Московию и в течение нескольких месяцев живет в Риге, где вместе со своим молодым зятем, лютеранским пастором Мартином Бером, приводит в порядок походный дневник. 1 марта 1612 года вчерашний наемник ставит точку под обширной реляцией «Смутное состояние Московского государства».

Автор, не сумевший шпагой пленить богиню удачи, предполагал теперь прославиться на литературном поприще — в интернациональном государстве ученых-подвижников и ловких авантюристов. Однако швед Петрей, побывавший в России в 1601 — 1605 годах, не только сумел раздобыть рукопись труда Буссова и включить ее в свою «Историю о великом князе Московском», но и огласил подробности тайной службы Буссова Борису Годунову в ущерб интересам Швеции, чем запятнал репутацию писателя-ландскнехта. До самой смерти в 1617 году Буссову не удалось увидеть свою книгу напечатанной. Не повезло и Мартину Беру, пытавшемуся наскоро исправить рукопись своего тестя и опубликовать ее под собственным именем.