Чтение онлайн

Мало того, что мне объявили выговор, так почти все меня стали бояться. Точнее, не меня, а вещей, которые я порой привозил с больными. Отпрянув от какой-нибудь огромной сумки, дежурные врачи приемных отделений опасливо спрашивали:

— Ты проверял?

— Проверял, проверял, — обижался я на них, считая и тогда, да и до сих пор считаю, что в истории с двумя чемоданами особой вины моей не было.

Маляры красили крышу. Один, не удержавшись на коньке крыши, упал с дома и повредил позвоночник. Пока дожидались «Скорую», кто-то побежал к бабке, которая все знает. Прибежала бабка, внимательно осмотрела ослабшего и хрипевшего от невыносимой боли маляра, а потом приказала положить больного на совхозные ворота. Эти ворота уже несколько лет мало кого интересовали, так как были ветхие, школьниками испещренные и у столбика держались всего лишь на одной петельке.

Но ворота не убирались: то ли председателю их было жалко (их поставили на первом году его правления и, безусловно, они напоминали ему о многом), то ли берегли до будущих времен, когда по самому что ни на есть наисовременнейшему плану намеревались сделать полное обновление совхозной усадьбы.

Лежит теперь на этих воротах маляр, задыхается от боли.

— Что еще можно сделать? — спрашивали бабку собравшиеся.

— А ничего… — буркнула она. — Теперь он не умрет, его ворота спасут.

Когда я приехал, то почесал затылок.

— Ну как? — спросила меня бабка и кивнула на ворота.

— Все правильно, — похвалил я ее. И, сделав обезболивающие уколы, осторожно, с помощью совхозных мужичков, отколол лишние доски от ворот. А маляра на воротах загрузил в машину.

— Давно такого не видали, — фыркнул на меня местный кандидат наук. — Живой человек, а вы его на досках везете, — и начал мне читать нотацию, что, мол, на «скорых» машинах есть носилки и всякая прочая современнейшая техника, которую он видел по телевизору. С трудом я разъяснил ему, что при всех травмах позвоночника необходима полнейшая иммобилизация и больной обязательно должен лежать на жесткой плоскости, и в данном случае совхозные ворота являются наилучшим ее вариантом.

Так на совхозных воротах я и привез маляра в больницу. Врачи, оценив обстановку, решили маляра не тревожить и госпитализировать его вместе с воротами, а точнее, на воротах, к удивлению некоторых стационарных больных, родственников маляра и даже некоторых сотрудников. И маляра вместе с воротами положили у палатных дверей.

Конечно, не только ворота спасли маляра от неминуемой было инвалидности, а старания врачей, гипсовый корсет, скелетное вытяжение и прочие медицинские манипуляции, характерные для таких вот тяжелых травм позвоночника. Но разве людей переубедишь? И до сих пор очень часто можно слышать в нашем городе такой разговор.

— Маляра одного, он уже было умирал… В лепешку разбился… Положила, значит, бабка на ворота… И чудеса… за каких-то пару деньков он ожил…

— Что ты говоришь?

— Ну вот тебе… разве буду я тебе врать…

— А ворота новые были?

— Да какие там новые? Ногой пихнешь, рассыплются…

— А что же врачи?..

— А что врачи… Они, может быть, и рады были бы чем подсобить. Да вот бабка воротами им нос и утерла…

— Ой, а может, и мне на каких-нибудь воротах полежать? А то голова порой так болит, ну просто сам не свой…

— Полежи, полежи. Обязательно полежи. Я вот полежал… и ничего, радикулит прошел…

Приемный покой. Врач с клочкастыми волосами сидит передо мной, дожидаясь, когда санитарка переоденет больную в больничное, а потом поведет на весы. У больной тяжелая болезнь… Короче, обстановка не из легких. Но санитарка не унывает. Краем уха, видно, услышав что за диагноз, она пытается больную по-своему подлечить.

— У нас, дочулька, больничка, из всех больничек больничка… Шестьдесят килограммов у тебя. Конечно, худенькая… Зато от нас уйдешь, будут все восемьдесят. А то, что настроение такое, ты не плачь… «Плакса» это ты покудова сейчас… А у нас с часок полежишь, и настроение от нуля поднимется ко всем ста. Поняла? Ну а то, что сердце стучит, это неплохо… Живое оно, вот оно и стучит. Врачи у нас богатыри, гвозди гнут. А тот, что сейчас тебя принимает, у него ни одного больного нет невылеченного… Все болезни правильно распознает, так что ты не бойся. И в палатах у нас чистота идеальная… А кормежка на убой, ешь не хочу.

Если время будет, то ко мне обязательно приходи… Да-да, прямо сюда… Вот на этом диванчике и посидим. Я тебе еще такое нарасскажу, что ты от радости запляшешь… Только спроси Полину. Меня тут все знают. И не смотри на меня, что я старенькая. За любого больного заступлюсь…

Дежурный доктор не обращает внимания на ее болтовню. Налив в стакан минералку, он посасывает ее, размышляя о чем-то своем, личном. Розовый нос и широкие усы изредка двигаются, а лицо его говорит лишь об одном желании: поскорее бы принять больную и пойти бы подремать.

Я внимательно посматриваю на больную, отмечая, как она меняется. Вот уже какая-то радость, надежда появляется на ее лице. И я уверен, да-да, уверен, что эта больная выживет. Она будет жить, невзирая ни на что. Ибо тот заряд, который только что дала ей старушка Полина, дороже многих таблеток, инъекций, палат и всего-всего на свете, что обязано по науке лечить.

Наконец доктор, прислушавшись, поворачивает голову и кричит:

— Полина, а ну кончай…

И какой-то огонь опаляет мне душу. На душе так горько, словно в моей жизни зачахло что-то очень важное и великое.

Больная, степенно поглаживая руки, садится напротив врача. Полина, стараясь ну хоть чем-то понравиться, тоже смотрит на врача. Смотрю и я на него. И мне кажется, что он тоже что-то понимает.

Самая страшная и ужасная вещь, это когда встречаются на пути «Скорой» похороны. И особенно те похороны, когда хоронят больного, позавчера или позапозавчера спасаемого нами, но, увы, так и не спасенного.

— Опять влипли, — испуганно произносит водитель. — И надо же, нам даже некуда деться. Были бы бордюры как бордюры, а то дорожники, черт бы их побрал, нагородили танковых ежей… И вправо не уйдешь и влево не уйдешь…

И, натянув почти на самый нос кепку, он останавливается. А мимо уже проносят венки, гроб. И мелькают лица провожающих. Люди не смотрят на нас. Потому что мы теперь для них ничего не значим…

Опустив голову, я стараюсь смотреть себе под ноги. Наверное, им, этим людям, кажется, что вот, мол, мы, «Скорая», прозевали его. Для них умерший человек не был безнадежным. И если бы «Скорая» была ну хоть чуть чуть посноровистей, то он бы еще пожил. А вот врачи на «Скорой» его прозевали. И будь их воля, они забросали бы нас камнями.

Вышколенно, страшно вышколенно играет оркестр. И впереди него идут дети и бросают под ноги еловые веточки. Вдруг к нашей машине подходит маленький, с каким-то жутковатым гипсовым лицом парнишка-гном. Он открывает рот, и металлическая фикса блестит в нем точно живой малек.

— Ну и портянки же вы, — колюче кричит он на нас — Небось кого не надо спасаете, а тут парня тридцатилетнего угробили… и все из-за того, что вызовешь вас и потом по три часа дожидаешься… А еще «Скорая» называется…