Чтение онлайн

— Молод он еще, недавно женился, все, что было, истратил… А долгов сколько набрал…

Он замолчал и отошел от меня…

Застрявшая машина напоминала огромное красное животное. Лучи солнца, словно золотая мошкара, роились у его морды. Я посмотрел вокруг: пустыня, казалось, кишела этой расплодившейся от солнца мошкарой. Сотрясавшаяся машина представлялась мне человеком в приступе малярии.

Я почувствовал, как солнечные мураши спускаются по моей спине и расползаются по всему телу. На память пришла картина: саранча в муравейнике, живьем съедаемая муравьями. Я содрогнулся. Жара пропитывала все тело, проникая под кожу, в кровь и мозг. Я был весь мокрый.

В стороне от машины на земле лежали двое — молодые муж и жена. Она была беременна. В автобусе они не умолкая говорили о будущем ребенке, обсуждали, как назовут его, каким он будет. Все планы, все разговоры были вокруг ожидаемого события, и оба они тихонько смеялись от счастья. Теперь муж и жена лежали на боку, притихшие и испуганные. Я видел ее спину, круглый контур живота, чувственный изгиб бедер. Всей тяжестью массивного тела она прильнула к земле, руки покоились на животе, как бы охраняя и защищая драгоценную ношу. Она дышала тяжело и часто, словно задыхалась. Муж с лицом обиженного ребенка печально смотрел на нее. Казалось, он вот-вот заплачет.

По ту сторону машины расположились остальные пассажиры. Я перебирал в памяти все, что узнал о них. Вон те два крестьянина по пути все время считали и пересчитывали: «Четыре тумана да пятнадцать туманов будет двадцать без одного…» Теперь они сидели, поглядывая лишь друг на друга, и тревога, охватившая всех прочих, почти не ощущалась в них. Неподалеку сидел мулла и обмахивался полой халата. Я узнал его по круглой бритой голове. В машине он раза три-четыре обращался к пассажирам с призывом вознести молитву богу, а потом смолк.

Брат и сестра, без конца ссорившиеся и пререкавшиеся, теперь сидели молча. Брат, который был помоложе, казался смышленым и застенчивым. В пути он все старался утихомирить свою придурковатую, строптивую сестру, но ничего у него не получалось, и теперь он сидел поникший от стыда, обливаясь потом.

У дервиша [13] лицо по-прежнему было закутано. Даже при выходе из машины он не рискнул раскрыться, чтобы, не дай бог, один из молодых людей, расхаживавший с фотоаппаратом и снимавший то одного, то другого пассажира, неожиданно не щелкнул бы и его.

С дороги доносился монотонный звук ударов молотка… Потом все стихло. Я еще не успел понять, что произошло, как раздался голос Аббас-ага:

— Что, по руке попал?

— Да — будь она неладна — руку придавил, — ответил голос Махмуда.

Я услышал звук разрываемой материи, приподнялся и сел. Глаза слепило от солнца, и все вокруг показалось мне темным. Силуэт Махмуда исчез за машиной. Темные, маленькие пятна двигались по земле. Только я стал вглядываться в них, как из-за машины опять вышел Махмуд: одна рука обвязана тряпкой, побледневшее костистое лицо — будто клок желтой ткани.

Я снова взглянул вокруг. Насколько хватало глаз тянулась дикая, песчаная пустыня. Эта голая, высохшая и раскаленная земля распростерлась под нами, словно белый ковер. На белой плоскости не голубело ни одного возвышения-кругом расстилалось белое выжженное пространство, вбирая в себя более светлый, прозрачный горизонт. Его едва различимая линия отделяла землю от неба, словно разграничивала их владения. Я с изумлением оглядывал пустыню, купающуюся в расплавленном источнике золотого светлого солнца, устремлял глаза на загадочную линию горизонта.

Между тем откуда-то вдруг налетели сильные порывы ветра, поднимая струи мягкой белой пыли и увлекая их за собой, словно волнующиеся облака. Струи, сливаясь, поднимались кверху и обрушивались на дорогу смерчами. Кругом завыли, засвистели дикие голоса. Пустыня будто ожила, превратилась в море, полное гибнущих людей. Казалось, это их стоны и вопли доносил до нас ветер.

Ко мне подошел Аббас-ага, потный и усталый. Копна седых волос взъерошена, темные, мясистые губы жадно сосут сигарету. Но выражение смуглого морщинистого лица сразу успокаивает меня, заставляет позабыть неясные страхи.

Он улыбнулся:

— Погляди, как на кладбище…

Он растянулся на земле рядом.

— Все в порядке, везет нам… Если бы не Махмуд — крышка… еле починил.

Я обернулся. Махмуд стоял на коленях возле колеса машины, рука с молотком опускалась и поднималась, ударяя изо всей силы. Маленький и щуплый, он выглядел сейчас мужественным, невозмутимым.

— Ложись на землю!.. Ложись!!! — услышал я вдруг сдавленный крик Аббас-ага. Громадный столб пыли и песка, будто гигантское белое животное, приближался к нам. Ужас наполнил меня, тело забилось, словно в агонии. Рука Аббас-ага с силой толкнула и прижала меня к земле. Я услышал над головой невыносимый вой и шум… Казалось, тысячи пчел пролетали над нами. Уши наполнило ужасное свистение «с-и-и-и-и-и-и…» Голову сдавила страшная боль. Уши разрывались, будто их с силой буравили сверлом. Мне представилось, что это конец. Я лежал ничком, вцепившись в землю, в песок, словно боялся выпустить из рук что-то очень дорогое; я был как утопающий в море, который впился в обломок спасительной доски. Земля подо мной казалась мне этим обломком доски. Я дышал с трудом, со свистом и хрипом, как полузадушенный пес. Грудь сдавило железными тисками. Жилы напряглись, всего меня наполнила боль, от которой вот-вот должна была лопнуть, разорваться кожа.

Ужасающий, сводящий с ума свист внезапно прекратился. Тиски, сжимавшие грудь, ослабли, дышать стало легче. Страх испарился, остались лишь смущение и стыд. Смех Аббас-ага окончательно привел меня в чувство:

— Что, господин доктор, ты, кажется, умирать собрался?.. У нас нет никакого желания заниматься твоими похоронами…

Я приподнялся и открыл глаза. С удивлением уставился на него. Мясистое лицо покрывал налет серой пыли, лишь глаза, вернее их выражение, хранили то, что он, наверное, разглядел и в моем взгляде. Одно и то же было написано на наших лицах, мы были зеркалом друг друга. И поэтому его смех принадлежал нам обоим. Он приподнялся, сел и начал отряхиваться. В лице восстанавливались краски, бледность исчезла. Мгновение — и снова пришло обычное отчуждение, мы потеряли друг друга, стали самими собой. Правда, вместо потерянного возникло сильное желание поговорить, очиститься, смыть с себя, позабыть того «неизвестного», который только что так напугал нас и надругался над совершенством и силой человеческой натуры.

Начал Аббас-ага:

— А знаешь, дорогой мой, мы в хорошую переделку попали. Я двадцать лет работаю в пустыне, но такого ветра не приходилось видеть… Налетел откуда ни возьмись. Еще бы чуть-чуть, завертело и унесло бы нас… Проклятый! Слышал, как гудел? Танк! Не приведи бог попасть в такой ветер на ходу: вырвет руль, а тогда — один порыв, и… машина твоя на дне ущелья…

Молодая женщина поднялась, села и заплакала. Она рыдала, продолжая обнимать руками живот. По лицу, бледному, испуганному, расползались грязь и слезы. Муж сидел рядом, сохраняя обиженное выражение. Он уставился куда-то в землю. У остальных пассажиров вид был тоже весьма растерянный. Слышались обрывки слов, которые ветер расшвыривал, словно мусор.

К нам подошел Махмуд. Я ждал, что он ляжет рядом, но вместо этого он сел, скрестив ноги, и зарыл в песок свои огромные, крепкие, почерневшие от машинного масла руки. Потом начал пересыпать песок, играя им, как ребенок. На нем была грубая шерстяная рубаха, вся в мазуте, грязные домотканые штаны, вокруг шеи — рваный, в масляных пятнах платок.

— Ты как, Махмуд, очень устал? — обратился к нему Аббас-ага.

— Нет, ничего…

— Может, поедем, а?

— Поедем, собирай всех.

Лицо у него было невозмутимое, но глаза как-то странно блестели.