Чтение онлайн

Организм его, могучий от природы, в молодости закалённый тяжелейшими испытаниями, мог многое выдержать. И чувствовал он себя обычно неплохо.

Он понимал, что такое занятие для него даже полезно. Кто знает, был бы он ещё жив, если бы не собирал бутылки?

Да, но я опять отвлёкся. Я обещал, что, пока хозяин спит, мы пройдёмся по его квартире.

Квартира Григория Иосифовича - большая, но однокомнатная.

Квартиру Григорий Иосифович получил незадолго до ареста, в 1951 году. Он тогда был женат и жил с родителями. Четыре человека. Ему, знаменитому альпинисту, которого принимал сам Сталин, дали огромную трёхкомнатую квартиру недалеко от вокзала. Формально это Приморский район, фактически - почти центр города.

Квартира типично одесская. Она имеет два входа: с улицы и со двора. Вход со двора обычный, а с улицы вы попадаете прямо в комнату. Огромную, квадратную, как зал: больше 30-ти квадратных метров. В четырёх метрах от стены дома проходят трамвайные пути.

Ночевать в такой квартире - особое наслаждение. Под утро вы сладко спите, как вдруг вас будят чудовищный треск и грохот, кровать под вами дрожит, будто началось землетрясение. Ничего страшного: это просто проехал первый одесский трамвай. В пяти метрах от вашей головы. Их пускают в шесть часов утра.

Когда Григорий Иосифович, после смерти Вождя и Учителя, вернулся из лагеря, жена не приняла его. Она боялась, что их будут продолжать преследовать. Пришлось разводиться и делить квартиру. Ей достались две комнаты и вход со двора. Ему - та большая комната, куда входили прямо с улицы. Туалет, ванная и кухня тоже отошли жене.

Но как можно жить без туалета и кухни?

В конце комнаты, в дальнем левом углу, оставался узкий проход. Впервые оказавшись здесь, вы подумали бы, что это ниша или стенной шкаф. Какое-то тёмное углубление в стене.

На самом деле, свернув туда, вы попадали в узкий, чуть больше метра, тёмный проход. Как в средневековом замке. Сначала он шёл налево, потом поворачивал направо под прямым углом. В этом месте пройти нельзя было, а можно - только протиснуться, потому что именно тут стоял холодильник. Дверца его, если открыть её настежь, упиралась в противоположную стену, перегораживая проход. Просочившись дальше, вы оказывались в кухне. Она представляла собой что-то вроде аппендикса. Очень узкая, тесная, но довольно длинная: не комната, а тот же коридор, только пошире. Здесь стояла обширная газовая плита и над ней - газовая колонка. Слева раковина, когда-то белая, теперь грязно-серая, старая и ржавая. Потолок высокий, больше трёх с половиной метров. Никаких окон тут не было.

В конце аппендикса, справа, часть стены завешена тёмной и грязной полиэтиленовой плёнкой. Но и это не стенной шкаф, а туалет. Крошечный пятачок с унитазом, а над ним - на огромной высоте - душ. В полу - дырочки, чтобы уходила вода. Мыться приходилось, сидя на закрытом крышкой унитазе, потому что больше просто некуда было приткнуться.

Все эти чудеса Григорий Иосифович устроил не сам: он не был особо рукастым, не любил возиться с сантехникой. Просто тогда у него были деньги. Дом этот дореволюционной постройки. Квартира господская: она имела комнату для прислуги. Вот из этой комнаты для прислуги и получились кухня и туалет.

И на кухне, и в комнате всегда стоял полумрак, даже в самый яркий день. Оконные стёкла, не мытые со времён всемирного потопа, пропускали немного света. К тому же на окне висели занавес, тоже сто лет не стиранный, и плотные тёмно-бордовые шторы. Карниз проржавел: двигать их было трудно - и хозяин открывал их только наполовину.

Окно он не мыл не потому, что был нечистоплотен: просто не доходили руки. И мыть его трудно: оно находится почему-то очень высоко.

Пол комнаты, наоборот, - ниже уровня тротуара, поэтому из крошечного коридорчика между двумя дверьми в комнату ведёт одна-единственная, но довольно широкая деревянная ступенька. Она придаёт этому жилищу сходство с бункером или подвалом.

Под потолком висела гигантская, как в театре, люстра, но горела там только одна полудохлая лампа, светившая больным, желтоватым светом. Такой же коматозный свет давала и голая лампочка на стене над плитой в кухне.

В комнате было много разной мебели, очень старой. Встречались здесь вещи красивые, сделанные со вкусом. Большой стол у окна - дубовый, на гнутых ножках, но столешница вся в пятнах, лак во многих местах совсем стёрся. Посреди комнаты стоял ещё один, круглый, похожий на ломберный, столик. На нём всегда кучей навалены книги, журналы, газеты, какие-то рукописи. У правой стены - высокая металлическая пружинная кровать, вроде больничной: спинку её украшали четыре литые девичьи головки, то ли вакханок, то ли каких-то святых. За кроватью - массивный шкаф.

У другой стены - буфет, где не хватало доброй половины стёкол, а оставшиеся так присосались к дереву, что их уже невозможно было двигать. Посуды в этом буфете почти не было: там тоже лежали кипы каких-то бумаг. В одном месте взгляд наталкивался на ледоруб, кошки* и какие-то канаты, нелепо выглядевшие здесь. Над ними - серебряные и золотые кубки, рядом на бархатных подушечках - медали.

У самого входа в "аппендикс" стоял книжный шкаф, тоже старинный, с резными дверцами, а на нём - ещё пять или шесть книжных полок друг на друге, до самого потолка. И книжный шкаф, и полки забиты книгами, книги лежали стопками и на шкафу, и вокруг полок, и даже под шкафом.

Наконец, у стены, противоположной входу, располагалось громоздкое, высокое, с резными ножками, мутно-чёрного цвета пианино. На нём - гора нот, репродукция картины Айвазовского "Сотворение мира" (она стояла прямо на пианино) и менора (ритуальный еврейский семисвечник). Рядом - пять или шесть разнокалиберных стульев и тёмно-коричневое, укрытое пледом, кресло-качалка.

Пол деревянный, крашеный, из толстых досок: его покрывали многочисленные длинные мягкие полосатые половики.

Все стены, даже на большой высоте, - в фотографиях. Очень много снимков гор и горных хребтов. В основном, фото чёрно-белые и явно любительские. Некоторые снимки хозяин не повесил, а приклеил к обоям. Также были здесь озёра, леса, реки, походные костры и возле них - группы детей.

На столике, на подоконнике, на шкафу и везде, где только можно, стояло и лежало огромное количество всяких безделушек и мягких игрушек.

Над кроватью висел портрет мамы Григория Иосифовича, простой женщины, типично еврейской внешности, в платке, с большим носом и добрыми глазами. Такой же портрет, но маленький, стоял в рамке на столе.

Вся обстановка производила двойственное впечатление. Всё старое-старое, запущенное, потолок шелушился, в половиках протёрты чуть ли не дыры, мебель потемневшая, обои у окна отделялись от стены. Но, как ни странно, что-то здесь и привлекало.

В этой квартире ощущался крепкий, неуничтожимый, настоявшийся за долгие годы дух живших здесь людей. Они исчезли, но предметы, которыми они пользовались, будто пропитались их жизнью и продолжали нести её в себе. Старые вещи как бы хранили тончайший запах ушедших, когда-то носивших их, смотревших на них, бравших их в руки людей.

Конечно, запущенность квартиры, очевидная бедность хозяина бросались в глаза. Но Григорий Иосифович привык и не замечал этого. Здесь, в этой комнате, жили и умерли его родители. Здесь он пережил много радостных и горьких минут. Всё здесь было пропитано его молодостью, его жизнью. Каждая мелочь о многом говорила.