Снова домой
Шрифт:
Она коснулась горячей ладонью его влажной от дождя холодной щеки.
– Мне следовало объяснить тебе, что значит – быть родителем.
Энджел почувствовал, как на него снова нахлынула злость.
– Дело ведь не в тебе, Мадлен. Не в том, что ты сделала и чего не сделала. Это я все испортил. Именно я. Нечего было говорить, что я буду ее папочкой. А я так легко сказал это, словно речь шла о том, какого цвета надеть пальто. Я совершенно не подумал, когда говорил.
Она убрала руку.
– И что же ты намерен предпринять? Ты ведь всю жизнь бегал от трудностей, Энджел. Побежишь и на этот раз? Спрячешься в тихом уголке, в обнимку с бутылкой текилы? Чтобы забыть все напрочь?!
Каждое слово было как удар хлыста. На лице Энджела появилась гримаса боли.
– Не знаю...
– Не слишком внятный ответ. Лина вернется – если, конечно, она выбрала свой обычный маршрут – примерно через час. Она будет очень сердита. И что ты скажешь ей? Привет? Или до свидания?
Он покачал головой.
– Не дави на меня, Мадлен, я еще не готов к этому. Она взяла его за плечи и встряхнула.
– Не смей мне говорить сейчас таких слов! Никто не считает себя достаточно сильным, чтобы быть родителем. Но мы должны делать, что от нас требуется. Иногда даже действуя вслепую, руководствуясь исключительно любовью и надеждой. Вот как это бывает... Бойся, бойся за нее каждую минуту, так и должно быть.
Энджел молчал. В сердце появилась слабая надежда.
– Так и ты... боишься?
Мадлен издала горлом звук, только отчасти похожий на смех.
– Я за нее боюсь с тех самых пор, как мне впервые принесли ее для кормления. Каждый раз, когда она идет в школу, или на свидание, или с приятельницей на вечеринку, всякий раз я боюсь за нее. Боюсь, потому что не знаю, какое испытание судьба в этот раз приготовила моей девочке. И вдобавок боюсь того, что сама могу с ней сделать, пусть и невольно. Чувство страха никогда не покидает меня. Приходится жить с этим, просто любить ее и помогать ей, чем можешь.
Энджел вздохнул, покачал головой: — – Не знаю, хватит ли меня на все это? Мадлен резко отстранилась.
– Это ты решай сам. Только сам.
Глава 27
Лина нажала на тормоз и остановила велосипед у края дороги. Дома еще горел свет в окнах. Она видела, как двигаются в гостиной тени. Чувство стыда, начавшее было заползать в сердце, Лина решительно отринула.
Она протащила велосипед по дорожке и прислонила его к стене. Осторожно поднялась по ступеням крыльца. Чуть помедлила возле двери. Выдохнув, стараясь успокоиться, она повернула ручку и распахнула входную дверь.
Мать и отец стояли в противоположных углах комнаты. Оба они, как по команде, повернули головы и замерли.
Мать, улыбнулась, и от этой мягкой, нежной, понимающей улыбки Лине захотелось сейчас зарыдать.
– Привет, малыш.
Лина взглянула на отца, но тот поспешно отвел взгляд. Паника, которую Лина все время старалась сдерживать внутри, сейчас вырвалась наружу. Неужели она все испортила?! Неужели своей девчоночьей несдержанностью и истерикой она напрочь все испортила?! Ринувшись в свою комнату, Лина захлопнула за собой дверь и на полную громкость включила магнитофон.
Бросившись на кровать, Лина попыталась выплакаться, но слезы, раньше так упорно подступавшие к глазам, теперь не хотели выливаться. Полежав некоторое время, Лина перевернулась на спину и принялась разглядывать свои ступни в носках.
– О Господи... – простонала она.
Она вспоминала о том, как мать выглядела раньше: волосы взлохмачены, жакет застегнут не на все пуговицы; и вот сейчас ее глаза с поволокой светятся мягким светом, Мадлен непрерывно улыбается.
Она счастлива. И выглядит, как должна выглядеть счастливая женщина.
А Лина лишила мать обретенного счастья. Она, можно сказать, обокрала своих родителей.
Раздался стук в дверь.
– Уходите, – прошептала она, ожидая услышать удаляющиеся вглубь дома шаги. Мать всегда так делала: постояв несколько секунд, уходила. А на следующий день они обе делали вид, будто между ними ничего не произошло.
Стук в дверь повторился. На этот раз громче, настойчивее. Лина лежала неподвижно. И тогда дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, на которой висел под стеклом портрет Брэда Пита. Стекло разбилось, осколки посыпались на голубой ковер.
В дверях стоял Энджел. Его черные брови сошлись на переносице, от его обычной голливудской улыбочки не осталось и следа. Но вид, вообще говоря, у него был неуверенный: заметно было, что ему не по себе в эту минуту. Едва взглянув на Лину, он прошел в комнату и осторожно закрыл за собой дверь.
Подойдя к магнитофону, Энджел решительно выключил его и обернулся к Лине.
– Уходи, – сказала она. И, едва сказав это, тотчас пожалела о своей несдержанности. Ведь на самом деле она хотела сказать совсем наоборот: «Не уходи». Но исправить она уже ничего не могла. Так и стояла, упрямо засунув руки в карманы джинсов «Левис».
– Знаешь, наверное, я вел себя резковато... Но я, черт возьми, пока еще плохо представляю себе, каково это – быть отцом взрослой дочери. – Он тяжело вздохнул и сел возле Лины. Матрас кровати чуть скрипнул под ним. – Но одно я знаю твердо. Что мать тебя очень любит и что ты сегодня сделала ей больно. Впрочем, ты это и сама понимаешь.
Лине было так стыдно, она так сожалела о том, что сделала, что даже ответить ничего не смогла, просто отвела взгляд.
Взяв Лину за подбородок, Энджел мягко, но вместе с тем властно заставил ее посмотреть ему в глаза.
– Ты вела себя как избалованный ребенок, мне было стыдно видеть все это. Хотя стыдно должно было быть именно тебе.
Лина понимала, что он говорит правильные вещи. Она чувствовала, как слезы опять подступают к глазам, и попыталась усилием воли сдержать их. Но они все-таки закапали и потекли по щекам.
– Я... я понимаю, – прошептала она.
Она думала, что он начнет ее сейчас успокаивать, скажет, что все о'кей, что она не виновата, что ничего страшного не произошло, девушкам свойственно иногда выходить из себя – словом, все то, что говорила в таких случаях мать. Но Энджел молчал, и она чувствовала, как стыд своей тяжестью прямо-таки придавил ее.