Чтение онлайн

От этих ее слов Энджелу даже нехорошо сделалось. Да, он был именно таким, отъявленным эгоистом, который по совести не заслуживал того, чтобы жизнь предоставила ему второй шанс.

– Думаешь, если я проведу вечерок в «Гнезде гадюки», то сильно надорву свое несчастное сердечко?

– В случае пари я бы на тебя не поставила. Он слабо улыбнулся ей.

– Так и раньше было: я ставил на одно, ты – на другое.

– Пожалуй.

Несколько секунд он обдумывал, до чего же разная жизнь у каждого из них за плечами. Она росла в особняке за высоким непроницаемым забором, тогда как он жил в паршивом тесном трейлере, припаркованном среди таких же паршивых тесных трейлеров. Да, наверно, поэтому они выросли такими непохожими людьми.

– Кстати, а как сейчас поживает великий Александр Хиллиард?

Лицо ее напряглось, затем она сказала:

– Он давно уже умер.

Энджел почувствовал, что опять выставил себя полным идиотом.

– Прости...

– Я должна хорошенько изучить твою историю болезни, после чего тебе назначат дополнительные анализы. – Она резко поднялась со стула. – И пожалуйста, не унижай меня, убивая себя, поскольку у нас пока что есть шанс спасти тебя.

С этими словами она вышла.

Энджел старался не думать о Мадлен. Видит Бог, ему о многом надо было поразмышлять сейчас. Но почему-то мысль о ней не выходила у него из головы.

Энджел закрыл глаза, стараясь отогнать от себя воспоминания о давно прошедшем. Он прикладывал к этому все свои душевные силы, но вот беда: их у Энджела было совсем мало. То, что поэты, метафизики и священники называют «внутренним миром», душой человека, у Энджела просто отсутствовало. Внутри у него было пусто. Еще ребенком он чувствовал, что ему не хватает чего-то жизненно важного, чего-то совершенно необходимого: чувства чести, умения отличать истину от лжи, доброты, душевной теплоты. Он был абсолютно, безнадежно эгоистичен. Многие годы он убеждал себя в том, что все, что в нем есть плохого, – это лишь результат тяжелого детства, жестоких родителей, недоедания и отвратительных условий, в которых пришлось жить.

Но ведь Фрэнсис вырос в том же самом трейлере, разве нет? Он ходил в ту же самую школу, так же, как и Энджел, выслушивал нотации от вечно пьяных родителей, которым в действительности было совершенно безразлично будущее их сыновей. Но всем было известно, что у Фрэнсиса безупречная душа святого. Душа, как у Франциска Ассизского.

Был лишь один случай в жизни Энджела, когда он подумал, что, может быть, ошибается в отношении себя, что, возможно, и он небезнадежен.

Это произошло тем летом. Воспоминания о том времени стояли особняком в его памяти. Воспоминания о том лете были, как великолепный немыслимо красивый мираж посреди выжженной солнцем пустыни. И подобно миражу, эти воспоминания казались Энджелу скорее плодом его воображения, нежели правдой.

Тем летом он узнал, что значит чувствовать в сердце надежду, пусть даже самую слабую. Всякий раз, когда он заглядывал в глаза Мадлен, когда он чувствовал успокоительное прикосновение ее руки, всякий раз, когда он прижимал к себе ее влажное, с налипшими песчинками тело (во время свиданий на пляже или под причалом), – в эти мгновения он говорил себе, что для него еще не все потеряно и что есть еще в мире то, ради чего стоит бороться, ради чего стоит жить.

Но однажды Энджел пришел в тот сверкающий тихий особняк на горе, пришел и заглянул внутрь себя, где не было ничего, только тьма кромешная. Он заглянул в бездонные глаза Александра Хиллиарда, и ему открылась вся правда. Они очень походили друг на друга, он и Алекс. Оба были безжалостными, эгоистичными, испорченными до мозга костей.

Фрэнсис, конечно же, все это отлично понимал. «Не делай этого, Энджел. Не уезжай... Что бы ни случилось, мы постараемся с этим справиться...»

«О Боже, – устало подумал Энджел. – Фрэнсис был прав. Фрэнсис всегда прав. Отчасти потому Энджел и уехал, убежал, скрылся. Он не мог выносить правоты доброго старины Фрэнсиса.

Энджелу казалось, что если к нему придет удача, мысли о Фрэнсисе перестанут преследовать его. Казалось, он говорил себе: я должен добиться успеха – и мы станем равны. Но увы. Даже это Энджелу не удалось – он не сумел освободиться от этих унизительных мыслей. Даже обретя славу и немыслимое богатство, он не сумел прогнать от себя мысли о брате. Он страшно пил, принимал в огромных количествах наркотики, он лгал всем подряд, даже когда этого не надо было делать. И ему нравилось быть именно таким. Нравилось быть порочным, никогда не испытывающим раскаяния и сожаления, нравилось быть прожигателем собственной жизни. Он точно знал: если судьбой будет позволено начать все сначала, он вновь пойдет проторенной дорожкой.

А Фрэнсис любил его. Всегда любил, пока они жили вместе. Может, сейчас уже не любит – ведь столько воды утекло. Но любил, несмотря на то, что Энджел часто вдрызг напивался и тогда весьма зло подшучивал над братом. Фрэнсис всегда знал, что он – любимый ребенок в семье, главная надежда матери, оправдание ее жизни. Фрэнсису всегда было неловко за эту чрезмерную любовь. Он нередко пытался что-то объяснить, как-то извиниться, однако Энджел не желал слушать, не хотел осознавать, что он – неудачник, мерзавец, забулдыга, которого нередко доставляют домой полицейские. Внешне он казался отчаянным и своенравным. Под этой личиной Энджел прятал свою истинную сущность, прятал свою боль, мучительное чувство ненужности. И Фрэнсис все это видел и понимал, всякий раз прощая брату его нелепые выходки, Энджел в свою очередь видел, что Фрэнсис прощает ему, и испытывал при этом странное чувство удовлетворения. Но перейти мост в обратном направлении, возобновить братскую дружбу – это каждый раз было ему не по силам. Он хотел, но уже не мог протянуть Фрэнсису руку, улыбнуться ему, сказать: «Брат мой». Больше того, Энджел переставал контролировать себя, доводя ситуацию до такого предела, за которым извинения с его стороны были уже практически невозможны.

И он добился своего – лежал сейчас на больничной койке, в полном одиночестве.

В дверь его палаты постучали, и прежде чем он успел откликнуться, дверь распахнулась.

Мадлен вошла стремительной походкой, с напряженной улыбкой на лице. Еще во время ее первого визита Энджел заметил, что у нее вокруг глаз и губ нет морщин, какие обычно бывают у людей, часто смеющихся. Он тогда еще подумал, почему это так.

Подойдя, Мадлен посмотрела на него сверху вниз.

– Мне пришлось пойти на обман: я сообщила, что ты находишься в отличной психологической форме и тебе можно делать операцию прямо сейчас.

– Прекрасно. Буду лежать тут и ждать, что рано или поздно кто-нибудь угодит под автобус. Хорошо, если бы ты сумела добыть для меня сердце какого-нибудь атлета: люблю, занимаясь сексом, выкладываться на полную катушку.

Он сказал это намеренно. Хотелось увидеть, удастся ли ему хоть на секунду пробудить в ней обычные человеческие эмоции. Ведь было время, когда Мадлен смотрела на него совершенно другими глазами.

Она посмотрела на него с таким явным разочарованием на лице, что Энджел даже испугался. Он ожидал совсем другой реакции.

– Не надо смотреть на меня так.

– Какое-то время тебе придется побыть в клинике, Энджел. Наверное, Фрэнсис захочет навестить тебя. – Она протянула ему листок бумаги: – Вот номер телефона.

– Ну уж нет! – Слова вырвались сами собой, и свирепость, с которой они были произнесены, удивила самого Энджела. Он сразу понял, что допустил ошибку, обнаружив свое слабое место. – То есть... в общем, я хотел только сказать, что не хочу здесь никого видеть, никаких посетителей...

– Но ведь он твой брат, Энджел.

– Я известный человек, – выкрикнул он, поздно сообразив, что его могут услышать в коридоре. – И я не желаю, чтобы хоть одна живая душа узнала о том, что я здесь!

– Ты говоришь так, как будто речь идет о каком-то назойливом репортере. – Она подошла поближе к кровати. – Не надо так с ним поступать, Энджел. Он совершенно не такой, как ты. Его ранить очень даже легко.

«Не такой, как ты, Энджел...» Дьявол, она совершенно не представляет, каким он стал за эти годы. Иначе понимала бы, что Энджела Демарко ранить так легко, как, пожалуй, никого другого.