Снова Казанова (Меее…! МУУУ…! А? РРРЫ!!!)
Шрифт:
Приезжал брат Зинаиды Алексеевны Шаховской, американский православный архиепископ Иоанн Сан-Францискский, в миру Дмитрий Алексеевич Шаховской, по «поэтическому» псевдониму – Странник. Стихи, надо сказать, он писал чудовищные.
Поглазеть на «арчбишопа» собралось у нас человек пятнадцать: кроме нас и Хазановых – Ганя, Серёжа Лурье (муж Маши Эткинд), киношник Женя Шлюгляйт, известный московский биолог и шутник Серёжа Мюге, мой приятель питерский художник Гарик Элинсон и ещё не помню уж кто. «Странник» предложил почитать стихи и, естественно, зачитал нас какой-то дурацкой графоманией. Потом он долго объяснял, что такое октавы: искренне думал, что никто из нас этого не знает. Потом стал читать какие-то октавы. «духовные».
Когда он наконец заткнулся, я сказал, что у меня тоже есть октавы и прочёл несколько смешных, отчасти не слишком пристойных. Он послушал и, как только я замолк, тут же, злобно покраснев, стал прощаться – уехал, жутко обиженный, с таким видом, будто октавами никому, кроме православных архиепископов, и писать-то не разрешается.
Когда я уже в Париже рассказал об этом его сестре Зинаиде Алексеевне Шаховской, она заметила, что брат ее с пелёнок был очень обидчив. Но в поэтах Зинаида Алексеевна его всё же числила, что делать – младшенький! Впрочем, Евтушенко, тоже держит этого «Странника» за поэта – по его же собственному свидетельству.
И ещё одно знакомство – Эдуард Штейн, преподаватель Йельского университета, библиограф и международный мастер по шахматам. По происхождению польский еврей, уведенный родителями из Варшавского гетто по знаменитому «туннелю», затем москвич, окончивший в СССР и среднюю школу, и университет, затем снова поляк, а теперь уже несколько лет, как американец. В бытность свою поляком он тренировал по шахматам кардинала Войтылу. Будущий папа Римский играл тогда, по мнению Штейна, на твёрдый первый разряд.
С Эдиком мы сразу подружились. Он пробыл в Риме дня три и куда-то поехал по шахматным делам. Потом мы регулярно перезванивались и встречались до самого конца его жизни. Он часто гостил у меня в Париже, приезжая то по книжным, то по шахматным делам, а я дважды был у него в Нью-Хейвене.
Еще я получил в Риме письмо из Парижа от Никиты Алексеевича Струве, он предложил мне работу в Женевском университете ассистентом профессора Жоржа Нива, известного слависта. Но к тому времени я уже выбрал работу вольного журналиста на радио «Свобода», так что я только поблагодарил Никиту Алексеевича и сообщил ему о своих «легкомысленных» планах.
Потом на два дня приехала из Парижа З. А. Шаховская. Мы пришли с Ветой к ней в гостиницу. Перед этим я условился с Зинаидой Алексеевной по телефону, что мы с ней сделаем вид, будто незнакомы. Она не хотела, чтобы кто бы то ни было знал что-либо о моих давних контактах с западными людьми (и разведками). Я тоже всегда придерживался точки зрения, что лучше, чтобы о тебе знали поменьше.
Кстати, не могу не отметить случайную «объективность» советской печати: меня ведь ни разу не обозвали ни шпионом, ни диссидентом, а только «идеологическим диверсантом», им я и являлся года с 1959, когда начал получать книги с Запада и раздавать их в Питере. А вот публиковать свои стихи на Западе я тогда не хотел. Я считал, что «подпольщики» не должны отсвечивать, а открытые «диссиденты» не должны широко общаться с подпольщиками.
Почти все свои чисто политические старые связи я от Веты тщательно скрывал, потому что она долго боялась НТС, боялась ЦРУ, боялась за семейство своего брата в Питере, в общем, много чего боялась, и не без оснований.
Мы не виделись с Зинаидой Алексеевной примерно пятнадцать лет. Она стала за это время весьма пожилой дамой. А ее муж художник и дипломат, граф Малевский-Малевич умер незадолго до нашей с ней встречи в Риме.
Зинаида Алексеевна долго меня обо всем расспрашивала и пообещала позаботиться о французской визе, считая, что она ее сделает «быстрее, чем это радио будет возиться». И точно сделала быстро: связи у неё были немалые. А Вету она официально пригласила работать в «Русской Мысли».
Вот и кончилась глава о Риме, о моем любимом городе. А получилась она не о Риме, а обо всякой ерунде. Но о Риме нельзя написать всего лишь главу – хочется целую книгу.
…В белом фонтане вода стеной. Длинная пьяцца Навона. Жарко? Так прислонись спиной, Охладит любая колонна, Даже если ей только триста лет, Опыт с жарой бороться У нее есть, а у тебя – нет, И ещё – как вода из колодца – Воздух из тяжких церковных дверей Прохладою по ногам… Не знаю, спускался ли Пётр с этих вытертых ступеней, Но Микеланджело – там! Поставь, если хочешь свечку. Возьми. А лучше – стань частью от Улиц, где смешаны боги с людьми, И с этим светом – тот. Ищешь ты Бога, или богов – Этот слоёный пирог Из семи холмов с начинкой веков И тебе кусок приберёг: Вдоль парапета платаны толпятся Над желтой водой реки. Мимо таверн, церквей, палаццо – Весёлые каблучки. Женский смех на руинах миров Воистину неистребим, Вечен Amor – А наоборот Читается Roma – Рим. Но это известно, само собой, Зачитано аж до дыр – По-русски есть перевертыш другой: Рим – Мир. И вот со всех семи холмов Катится ночь. И вот – Неизвестно кто, зачем, у кого Подсохшие лавры крадёт – И смешиваются Стен квадраты С колоннами, И спешиваются Императоры, А пешие статуи Становятся конными. Над ними фонарный белый шар, И если взглянуть построже – Неважно, форум или базар – Почти что одно и то же! …Во все глазницы глядит на Рим, Вокруг себя Колизей: Вдруг снова сведут с Палатина над ним Больших полосатых зверей? И цезарь в ложу изволит войти В лавровом венке? Да нет – Тут полосаты только коты А лавром пахнет обед…(Из цикла ROMA-AMOR)
Париж (1973-1974)
Шаховская встретила нас на Лионском вокзале и сразу повезла на машине в редакцию «Русской мысли». Дорога шла через такой узнаваемый Париж, тот самый, в который я столько раз всматривался на фотографиях: улица Риволи с аркадами, площадь Согласия, Елисейские поля, площадь Звезды.
А на второй день после моего приезда в Париж в редакцию «Русской мысли» заявился из Бразилии Валерий Францевич Перелешин! Он путешествовал по Европе и, зная, что я должен оказаться в Париже, подогнал своё расписание так, чтобы мы сумели повидаться. Причём, в Рим он мне не сообщил, что приедет, решил, что сюрпризом интереснее. Встретившись после полугодовой переписки, мы оба сразу почувствовали, что мы очень хорошо знакомы.
Перелешин писал стихи по-русски, получил в Китае филологическое и юридическое образование, перевел на русский немало стихов китайских классиков. Он поражал блестящей памятью и универсальной образованностью. А тут еще оказалось, что он только что выпустил первую книжку написанных по-португальски стихов. И удивляя окружающих, в русском кабаке «Петербург», против православной церкви на улице Дарю, Перелешин стал громко читать свои стихи, сначала португальские, потом миниатюры по-китайски, потом их автопереводы на русский, а закончил несколькими новыми сонетами. Сонеты были написаны по-русски и посвящены Жене Витковскому, который нас с Перелешиным, по сути дела, и познакомил, снабдив меня перед отъездом его адресом.
Потом Валерий Францевич сказал, что ему сегодня шестьдесят лет. Вот так совпадение: мне в этот день, 29 сентября 1973 года, исполнилось сорок три. По этому поводу мы с ним выпили пару бутылок вина, и я прочёл ему стихотворение, написанное в мой первый вечер в Париже:
В окна мне глядят Юпитер и Париж. Где-то там – ночная питерская тишь. А в Воронеже – вороны на крестах, У них чёрные короны на хвостах. И растаяло созвездье Гончих Псов, И пластается туман из-за лесов, Где молчит, как берендеева страна, Вольной Вологды белесая стена. А за ней – морозцем тронутая ширь, Там затерян Ферапонтов монастырь, Там над озером, где низкая трава, Тают в воздухе неспетые слова, Цвет лазурный не отдавшие зиме – Дионисиевы фрески в полутьме. Там, в приделе, за безлюдный этот край Заступись ты, Мирликийский Николай, За осенний, за желтеюший рассвет… Помяни, что мне туда дороги нет, Помяни, что в Граде-Китеже живу, Только воду осязаю, не траву, Помяни, что я молился за леса И над озером тугие паруса, Ты, взлетающий в подкупольную высь, За меня, святой Никола, помолись…28 сент. 1973, Париж.
Вернувшись в гостиницу, я перепечатал Перелешину экземпляр, благо портативная машинка у меня всегда с собой была, а ксероксы даже в Париже тогда были ещё редки.
На следующий день мы встретились снова, и наши разговоры затянулись у него в гостинице уже до утра. Он подарил мне новую книжку переводов из китайских классиков «Стихи на веере». В отличие от профессора В. В. Алексеева, переводы которого почему-то считаются в России классическими, Перелешин, как и блестящий питерский переводчик А. И. Гитович, переводил китайцев в рифму. По его словам китайские стихи, прочитанные вслух, звучат глубоко рифмованными, и «белый» стих Алексеева, который мне кажется неприятно скучным, на Перелешина производил то же впечатление.