Снова Казанова (Меее…! МУУУ…! А? РРРЫ!!!)
Шрифт:
Да просто все его герои. И сам автор, пишущий «Письмо в XVII век» или беседующий с чёртом…
И Галич действительно хотел поставить в Париже этот грандиозный мюзикл! Хотел в нём играть сам, а Шагиняна пригласить сорежиссёром, да и на несколько ролей сразу, и Некрасова тоже – он ведь бывший актёр! Мне планировалась роль чёрта. Об этом будущем спектакле он не раз говорил, всё собирался сесть за «сценарий». Не успел.
А я всё думаю: может, отыщется в России режиссёр, который сможет поставить этот спектакль?
Мы все довольно часто бывали у Александра Аркадьевича дома – Шагинян, Некрасов, Эткинд, я. Входила неслышными шагами Ангелина Николаевна (Галич называл ее Нюша), седая и элегантная, садилась всегда в одной и той же позе в широкое кресло у окна в углу. Иногда он пел для нас, троих или четверых. Пел новые песни, а по нашим просьбам, и старые. Я читал новые стихи и переводы, Эткинд читал свои переводы. Разговаривали… Последний мой разговор с Галичем был о Николае Алексеевиче Некрасове. Просматривая в редакции радио перед записью на плёнку мой очередной текст, Галич предложил мне вместе с ним написать и прочесть получасовую передачу к столетию со дня смерти Некрасова – он его очень любил. Разговор был 15 декабря 1977 года около 11 часов утра. Уговорились, что я приду к Галичу домой в три часа, чтоб вплотную заняться передачей. До моего прихода он собирался заехать в специальный магазин, купить какую-то особенную американскую антенну к недавно приобретённой радио-магнитофонной системе.
Перед тем, как идти к Галичу, я примерно в половине третьего завернул с Ветой на улицу Лористон к Максимову. Поднимаясь по лестнице, я громко сказал, что зайду только на минутку – Галич ждёт меня в три (он жил в пяти минутах от улицы Лористон).
Наверху скрипнула дверь, на площадку вышел Володя Максимов и сказал, что Галич умер полчаса назад и что он, Максимов, только что оттуда. Мы все пошли туда. В квартире ещё были пожарники с врачом-реаниматором.
Когда Галич вернулся домой с новой антенной, Ангелины Николаевны не было дома. Он прошёл прямо в свой кабинет и уже там скинул пальто на стул. Ангелина Николаевна, вернувшись и не увидев его пальто в передней, решила, что его ещё нет, и пошла в кухню. А он в это время уже лежал в кабинете на полу.
Галич совсем ничего не понимал в технике, и ему страшно хотелось поскорее испробовать новую антенну. И вот он попытался воткнуть её вилку в какое-то первое попавшееся гнездо. Расстояние между шпеньками вилки было большим и подходило только к одному гнезду, которого Галич, наверное, не заметил. Он взял плоскогубцы и стал сгибать шпеньки, надеясь так уменьшить расстояние между ними. Согнул и воткнул-таки в гнездо, которое оказалось под током.
По чёрным полосам на обеих ладонях, которые показал нам врач-реаниматор, было ясно: он взялся двумя руками за рога антенны, чтобы её отрегулировать. Сердце, перенёсшее не один инфаркт, не выдержало этих 220 вольт. Рядом с ним на ковре лежали плоскогубцы и антенна…
Когда Ангелина Николаевна вошла в комнату и увидела это, она распахнула окно, стала кричать, звать пожарников, казарма которых была напротив, на другой стороне узкой улицы, потом тут же позвонила Максимову. Прибежали пожарники с врачом-реаниматором (в каждой французской пожарной команде он непременно есть и на все вызовы едет впереди команды). Но было поздно.
Естественно, тут же пошли слухи о том, что Галич погиб «от рук КГБ». Только это был чистейший несчастный случай, результат полной неспособности Галича что-нибудь сделать руками.
Отпевали Галича 22 декабря 1977 года в парижском Соборе Александра Невского. Была уйма народу: вся редакция и многие авторы «Континента», редакция «Русской мысли», «Вестника РСХД», журналов «Грани» и «Посев», русские писатели-эмигранты, художники, друзья… Многие приехали из Германии, Англии, Швейцарии. Из Норвегии прилетел Виктор Спарре. А в «Континент» пришли только две телеграммы из СССР – от академика А. Д. Сахарова и от А. Марченко из ссылки [134].
Фуга
Памяти А. Галича
А скрипка вопит в переходах метро, Играет венгерку мальчишка лохматый, И в шапку – чуть брякнув – то зло, то добро, То смерть, то любовь, то взгляд виноватый. И плачет смычок в лабиринтах подземки, О чём-то никчёмном ещё беспокоясь, Когда по кольцу, пяля жёлтые зенки, Забыв остановки, – взбесившийся поезд… И каждые, каждые сорок минут Вся серия станций опять повторится, Всё в том же порядке, те самые лица И те же стоп-краны бессмысленно рвут; Кольцо – без концов. Состраданье – старо. Ни улиц, ни смеха, ни ветра, ни горя – Есть просто взбесившийся поезд метро И вовсе за ним никаких аллегорий. И скрипка вопит в переходах метро, Вопит, как болотные выпи в России. Не жилы воловьи, а нервы людские Кричат, как расплавленное серебро! Тот белый смычок в перехлёстах реклам Их наглого крика и мельче, и тише – Тебя не раздавят, но и… не услышат, Хоть руку смычком распили пополам! А поезд несётся всё тем же маршрутом, И некому – стрелку… Ну, хоть бы в тупик! И кто-то не хочет, а кто-то привык, И плечи одеты, и души обуты. Там, сверху дома, магазины, бюро… Где – сверху? Нет верха: там тоже подполье. Ты свыкся, ты смялся с навязанной ролью. А скрипка вопит в переходах метро! О, нет, не устанут цыганские струны, Корявые луны и ветер ничей! В афишном удушье бессмысленно юны Лесные перуны басовых ключей, И пляшет на кафелях ломаный свет Под смешанный запах дождя и камелий, Резины горелой, порубленных елей, Дерьма и Диора, блядей и газет… А там минотавра железная выя Нам в души гудит, как в пустое ведро, А люди всё мимо спешат, как живые, А скрипка вопит в переходах метро О тех, кто засунут в летящий без цели Скрежещущий поезд, кружащийся век, Которым не метры, а сотни парсек До каждой мелькающей лампы в тоннеле… А скрипка вопит в переходах метро. Не струны так рвут – парашютные стропы, Так болью в подполье, в пещеру циклопа, Вываливается живое нутро. Не струны так рвут, а рубаху враспах, Не жилка смычковая – нож гильотины! Так лопаются при пожаре картины, Так сам над собой измывается страх… Но – прёт минотавр. Состраданье – старо. Рубильники ржавы. Вагоны – по кругу. В подполье Европы – железную фугу! А скрипка царапает своды метро…Париж, 20 декабря 1977.
Похоронили Галича на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа, в дальнем пригороде Парижа [135]. Здесь похоронены Иван Бунин, Алексей Ремизов, Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, Константин Коровин, Сергей Лифарь, а теперь уже и Виктор Некрасов, Рудольф Нуриев, Андрей Тарковский, Владимир Максимов…
Не прошло и десяти лет, как там же похоронили и Ангелину Николаевну. Ещё при жизни Галича её несколько раз помещали в специальную антиалкогольную больницу в городке Вильжуив. Её ближайшие друзья, бывшие московские актёры Лев Круглый (из Театра на Малой Бронной) и его жена Наталья Энке (из театра Станиславского и Немировича-Данченко), все эти годы, после смерти Галича часто её навещали и в больнице, и дома.
30 октября 1986 года, в подпитии, Ангелина Николаевна заснула в постели с горящей сигаретой в руке. Возник пожар, она задохнулась не проснувшись. Вместе с ней погибла и ее собачка – пекинез Шуша.
В начале восьмидесятых годов З. А. Шаховская ушла на пенсию, и главным редактором «Русской мысли» стала Ирина Иловайская-Альберти. Газета при ней стала, может быть, несколько лучше из-за того, что Иловайская не считалась со старыми эмигрантами, которых, к тому же, немного осталось, и не печатала бесконечных воспоминаний «о блинах у государя императора». Но вот работать с Иловайской было много труднее, чем с Шаховской. Дело в том, что у Иловайской возник институт любимчиков, которые, вполне в соответствии с законами жанра, все становились ей рано или поздно ненавистны. Мне, впрочем, довольно много лет удавалось сохранять с ней вполне корректные отношения без особой взаимной симпатии.
В самом начале восьмидесятых в Париже появился из Питера некто Володя Аллой, которого за сугубую религиозность обласкал Никита Струве. Струве взял жену Аллоя Раду на работу в книжный магазин «Les Editeurs reunis» при издательстве «Имка», а самого Аллоя – назначил редактором в издательство.
По наколке нового редактора для издательства была куплена наборная машина с памятью: «ИБМ-компокарта», в то, ещё практически бескомпьютерное время – последнее слово наборной техники. На этой машине можно было не только менять шрифты, заменяя один «шарик» другим (эта возможность была и у меня дома, на моей обычной пишущей машинке того же «ИБМ»), но и автоматически равнять правое поле. В результате, набор прозы становился возможным и выглядел не хуже «типографского». Но главное – память: набрав текст, можно было исправить ошибки, а потом, нажав одну кнопку, получить на бумаге страницу чистого текста, не тронув больше ни одной клавиши. Сейчас, в компьютерное время, смешно описывать это чудо техники, но тогда никто бы не подумал, что у этих машин нет будущего, потому что через считанные годы грядут компьютеры.
Аллой фактически работал не только редактором, но и наборщиком. Работоспособность у этого танкообразного парня была фантастической, и поначалу всем очень нравилось с ним работать. Но проходило время, и он начинал зарываться, своевольничать и хамить, да так, что все только и мечтали от него избавиться.
Никита Струве при активнейшей помощи Аллоя и под давлением Солженицына, избавился от действительно мешавшего любой работе директора «Имки», непроходимо глупого и упрямого Морозова. История вышла ужасная – Морозов повесился, невзирая на свою истовую церковность! Струве сначала назначил было директором Аллоя, но тот вскоре так зарвался, что Струве сам же его и выгнал. Тогда Иловайская взяла Аллоя заниматься изданием книг при «Русской мысли». Поначалу тоже не могла нахвалиться, какой Володя быстрый, исполнительный, деловой. Но когда Володя, ни с кем не советуясь, закатил колоссальные тиражи каких-то ненужных книг, а нужные издал в количестве меньшем, чем надо было, кажется, даже для одного только эмигрантского рынка, Ирина Алексеевна его тоже по своему обычаю выгнала.