Чтение онлайн

У Кена? Монах не понимал.

— Простите. Я очень устала, фрагменты Иных слишком яркие для меня сейчас.

Рокабилли подавил смешок. Кваскви выглядел удивительно довольным.

— Ты так и не сказал ей, кицунэ?

Монах медленно улыбнулся.

— Ты не знаешь, что Фудживара Кенноске — хафу?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Хафу. Кен был наполовину человек, как я.

Он скрыл это. Даже когда объяснял, что был Вестником, что другие Иные не могли убивать, а он мог, он умолчал об этом. Чего он боялся? Зная, что он хафу, я должна была ощущать близость с ним, но эта новость стала клином между нами, и мне стало еще тревожнее от того, как слепо я доверяла ему в Портлэнде.

Вдруг желание коснуться его, ощутить его фрагмент сна поднялось от моего живота к горлу.

«Если я коснусь его, съем его сон о лесе, я пойму правду, да?» — и это порадует монаха.

Голова Кена все еще была чуть склонена, он смотрел решительно на пол перед монахом. Я протянула руку и сжала его шею сзади под его отросшими волосами. Он охнул, словно моя ладонь была раскаленной.

Я расслабилась, опустила весь вес ладони на его шею. Долгий миг, пока пыль двигалась в луче солнца, падающем на плечи Кена, ничего не происходило. А потом вдруг у мира пропало дно. Пыль поднялась и отлетела со странным ритмом, и когда она снова опустилась, я уже не была в тусклом свете солнца, меня озарял мерцающий факел. Под коленями была холодная и твердая брусчатка, слезы сдавливали горло и нос.

Женщина с длинными темными волосами сидела неподалеку, горестно склонив голову. Тонкая и красивая, в пышной накидке хаппи с поясом и хакама, она, казалось, не имела возраста.

Мама.

На коленях женщины была голова мужчины. Его глаза были закрыты, грудь не вздымалась. Боль как древний вес гор пронзила мое сердце, резкие уколы впивались в предплечья, где еще кровоточили длинные царапины…

— Кои Авеовео Пирс.

Быстро моргая от яркого света в домике, я пришла в себя. Мама. Кен дал мне фрагмент о своей матери, а не о лесе, луне и беге среди веток, как было всякий раз, когда я касалась его раньше. Что это значило?

— И что? — сказал монах.

Мое сердце колотилось, дрожь бежала по спине от остаточной энергии фрагмента. Голову сильнее сдавила боль. Мое тело хотело поглотить эту энергию. Боль и горе от сна-воспоминания Кена были заманчивым лакомством для огня баку во мне.

— Что? — процедила я.

— Ты съела сон?

Я смотрела на тонкие поджатые губы монаха, не понимала его слова. Это не был простой фрагмент. Что-то в пребывании перед Советом в роли Вестника вызвало эту глубокую эмоцию, полную жизненной силы.

— Все хорошо, — тихо сказал Кен.

— Ты не можешь поделиться этим фрагментом, не лишившись части своей жизненной силы, — я сглотнула, подавляя горе. — То есть, ты не хотел, чтобы я это увидела.

— Не хотел, — согласился Кен. — Но все равно все хорошо.

— Или ты можешь справиться с фрагментом, или нет. Так что же? — монах был возмущен.

Рокабилли вдохнул сквозь зубы.

— Не утруждайтесь, Кавано-сан. Эта бесполезна. Хераи Акихито подойдет.

Кваскви пробормотал:

— О, от этого с нами уже не хотят сотрудничать, да?

Как ему каждый раз сходили с рук насмешки? Может, это было часть его магии.

— Не стоит так быстро отказываться… — сказал Кен.

— Мы тут закончили, — перебил монах.

Вот так меня прогоняли. Только с самолета, с раскрытым перед Советом полным именем, я была осуждена, меня посчитали слабой и отбросили.

Блин. Я собиралась найти ближайший эквивалент Старбакса и побаловать себя большим кофе с орехами и черным шоколадом. А потом принять ванну.

— Где папа? — сказала я, вставая.

— Кои, стой, — Кен последовал за мной за дверь, быстро поклонившись, пятясь, Рокабилли и монаху. Он что-то полистал на телефоне.

Снаружи сгущающиеся сумки придали двору эффект старой фотографии. Я подумала о фотографиях японских пилотов-камикадзе, которых видела в учебниках по истории — юных, готовых умереть. Сколько мемориальных досок было в храме? Я пнула гравий.

Кен и Кваскви догнали меня. Кен попытался схватить меня за локоть. Я отпрянула.

— Они ищут не баку, — сказал Кваскви.

Я повернулась к нему.

— Ты. Найди моего папу и приведи сюда, — я повернулась к Кену и ткнула его пальцем в грудь. — А ты, мистер Вестник, — я ткнула пальцем в грудь еще раз, — отведешь нас в кофейню, а потом в отель, при этом ты не будешь ничего говорить, — я скривилась, прижала большие пальцы к вискам. — Тупая головная боль.

Кваскви стукнул пятками, насмешливо салютуя, и пошел к тропе среди деревьев, ведущей к главному зданию. Кен попытался схватить меня за руку, но его ладонь замерла в воздухе, словно он передумал.

«Да, зараза. Будто я позволю тебе после того шоу при Совете».

Лицо Кена стало смягчаться, меняться, его скулы округлились, глаза стали чуть больше. Его нижняя губа стала полнее. Я не могла отвести взгляда от той губы, несмотря ни на что, хотела коснуться ее, провести по ней пальцем, как по струне укулеле.

— Твое лицо не сработает на мне, кицунэ.

Кен вздохнул, сунул руки в карманы куртки.

— Совет не позволил бы баку гулять по Токио, если они не могут им управлять.

Слова имели смысл, но они не были бальзамом на раны, которые он нанес моему сердцу. Выдал мое имя, скрывал от меня тайны, не защитил меня. Но эта жалкая попытка загладить вину не закончилась.

— Они помогут Акихито, — сказал он на английском. — Они не помешают нам связываться с Иными, которые могут помочь тебе понять, какой ты можешь быть даже со своей человеческой половиной.

Я могла думать только о том, как целую ту пухлую нижнюю губу. Это не означало для Кена то, что значило для меня. Почему он не сказал мне, что он — хафу? И почему дал фрагмент, что был ему ближе сна про лес? Я думала, тот фрагмент сна означал, что он был без сложностей. Ха.

— Потому что тебе они с этим помогли? Уже понял, чем ты можешь быть со своей человеческой половиной, Вестник?

Грустный взгляд, румянец — я хотела хоть какую-то реакцию. Но он гневно стиснул зубы, мышца бешено дергалась, его глаза из молочного шоколада стали жженым эспрессо за миг. Мой желудок трепетал. Ощущение было как перед бурей, окутало меня зудом.

— Я всегда знал, какой я, — медленно сказал он.

Мой телефон завибрировал в кармане, стал жутко каркать. Кен нахмурился, а я вытащила его.