Сны Лилит
Шрифт:
– А почему ты развёлся?
– Жена полюбила другого.
– Ты её до сих пор любишь?
– Нет.
– Хочешь вернуть?
– Нет.
Меня злят эти вопросы. Дурацкие. Девчачьи. Я уже не в том возрасте, чтобы отвечать на такие вещи всерьёз. Я уже всерьёз ни в чём не уверен. Откуда я знаю, какую жизнь хотел бы прожить, и с кем? Сначала я хотел вернуть первую жену. Потом я хотел вернуть сына. Да кто мне его вернёт? Что упало, то пропало. У мужчин нет никаких прав на детей. Если у тебя отберут ребёнка или просто встанут между ним и тобой, тебе не поможет ни любовь, ни жертва.
– У тебя парень есть? – вдруг спрашиваю я, перехватывая инициативу.
– А я не знаю, – ухмыляется Лиза.
– Как это?
– Вот так. Пока не знаю.
Ах, вот оно что. Это намёк. Мол, сложится у нас что-то серьёзное или нет. Ох уж эти двусмысленные слова, приподнимающие тайну, как юбку. Впрочем, тут и тайны-то никакой нет. Для меня эта девчонка вся как на ладони. Со всеми её надуманными причудами. Для меня пока тайна, что у неё в трусах. Я бы там разобрался подробнее, в другой раз.
– А говоришь, взрослая, – разочарованно тяну я, – вот подрастёшь и всё узнаешь про парней.
– Думаешь, я девочка? Боишься?
Я снова её целую. Я уже это делал, знаю. Мужчины и женщины только воображают, что они совершают что-то особенное в любви и в постели. А на самом деле всякий раз одно и то же. Все на один лад. Женщина одна, лица разные.
Когда-то я думал, что никогда не избавлюсь от привычки постоянно влюбляться. Но всё проходит, прошло и это. Вот, надо же: такая возможность, чтобы влюбиться сейчас, – и не могу! Не хочу. Скучно. Лень. Даже не верится, что когда-то я мог навязчиво целыми днями думать об одной и той же девушке. Мысленно с ней разговаривать. Мечтать о ней. Словно моё бедное сердце взяло и отказалось от функций, которые ему больше не нужны. Без возможности всё восстановить. Но я-то, конечно, приспособился жить и с таким сердцем. Просто иногда боюсь, что мой творческий кризис как раз из-за этого. Из-за этой пустоты, которую я ничем не хочу заполнить.
– Хочешь прийти к нам на репетицию? – спрашивает Лиза.
– Хочу, – вру я. Меня её репетиция мало интересует. И вообще, не хотелось бы видеться с ней при свидетелях. Она начнёт со мной обниматься. Все всё поймут. Решат, что мы встречаемся. А это уже измена, скандал. Я, откровенно говоря, боюсь таких скандалов. И репутации неверного мужа тоже боюсь. Я привык думать о себе совершенно иначе. В своих сексуальных фантазиях я всегда представляю собственную жену даже тогда, когда с ней трахаюсь. Верный муж, так это называется? Пожалуй, да.
– У тебя наверняка появятся какие-то идеи, – размечталась она. – Ты нас послушаешь и что-нибудь подскажешь. Ты же писатель? Ещё и старый к тому же.
– Не называй меня старым.
– Был бы не старым, всё было бы по-другому.
– Как?
– А я не знаю.
И всё же интересно, изменяет ли мне Люся? Наверное, нет. Точно нет. Я уверен, что не изменяет. Но совсем не понимаю, почему. Что такое её верность мне? Страх? Лень? Благодарность? Или нерешительность?
– Ты странная, – говорю я.
– Угу, – кивает она. Я ей польстил. Это лучший комплимент, то самое, что она от меня хочет слышать. Она воображает себя особенной, ищет этому подтверждения в других людях, как в живых зеркалах. Но я кручусь ужом, не хочу, чтобы она в меня смотрелась. Лучше бы сам на неё попялился.
– Ты странная, но красивая, – добавляю я.
– Не такая уж и красивая, – неубедительно сомневается она, – в детстве вообще была страшненькой. У меня ещё и один зуб кривой.
И пушок растёт над верхней губой.
– В детстве все девочки так себе.
– Не все! Красивые вырастают в красавиц. Некрасивые становятся страшилами.
Я решаю, что она права. Кто-то пытается следить за собой и ходит в спортзал. Кто-то старается произвести впечатление умением шутить и заставлять смеяться. Кто-то даже пишет песни, чтобы другие люди считали его привлекательным. И каждый хочет быть красивым, зачем себя обманывать. Просто женщины это меньше скрывают. Их желание красоты всегда на виду. Они все только о ней и мечтают. Надуманной и настоящей. Естественной и искусственной. Какой угодно. Но знаете, что я думаю? Красивой можно только родиться. Вот и всё.
– Мне пора, – говорит Лиза, – через пятнадцать минут мама будет ждать. Мы пойдём покупать новый телефон. Она обещала.
– За хорошую учёбу?
– Ну да.
Аллея заканчивается. Мы сворачиваем на проспект. Люди ходят туда-сюда, не обращая на нас внимания. Но всё равно, пожалуй, не стоит её целовать здесь, у всех на виду. Я просто беру Лизу за тонкую руку с малахитовым колечком на большом пальце.
– Ты всё выдумала про свой лунатизм, да?
Она пожимает плечами. Мы расходимся, договорившись встретиться снова. А я запоминаю её рассказ, её дыхание, которое пахнет сексом, и покрытый жёсткими волосами лобок.
15
Девочка с далёкою судьбою,
До тебя семнадцать зим лететь,
Может, молча посидим с тобою?
Даже если незачем сидеть?
Но она вдруг перестала улыбаться,
Закричала, закатив глаза:
– Почему тебе не восемнадцать?!
Почему ты сразу не сказал?!
– Что теперь, мне попросить прощенья?
Хорошо… Ну, будет… Извини…
У меня совсем другое время,
У меня совсем другие дни.
– Знаешь, можешь сильно не стараться,
И не быть ни братом, ни отцом,
Почему тебе не восемнадцать…
…И заплакала, закрыв лицо.
16
– Я вчера написал стихотворение.
– Правда?
– Да… и такое странное чувство. Я думал, что стихов больше писать не буду. Но было настроение… И пришло это…
– Вдохновение?
– Да. Точно. Настоящее вдохновение. Как раньше.
Мы снова сидим с моим издателем в кафе, в горячей тени каштанов. Мы пьём пиво, хотя врач не рекомендовал мне этого делать. Врачи мне многого теперь не рекомендуют, да что толку. Где они были раньше, когда мои тестикулы производили достаточное количество сперматозоидов, чтобы зачать ребёнка? Лучше я буду пить и жить так, как жил прежде. Лучше я вообще не буду иметь никаких надежд, чем без конца разочаровываться в своей состоятельности.