Чтение онлайн

Через пять дней вернулся Гребенча. В бане после работы поздно вечером, собрал всех наших, проверенных. И спросил едва слышным шёпотом:

– Ну что, товарищи, у кого день рождения второго февраля?

– У меня, – отозвался с удивлением Николай. – Поздновато с подарками-то...

– Танцуй, Колька, – широко улыбнулся бритый наголо Гребенча. – Второго февраля наши отбросили немцев от Сталинграда! По всему миру говорят!

Со всех сторон загалдели, загомонили. Ещё бы: с самого начала плена фашисты только и делали, что твердили, что Красная Армия давно разбита, Москву взяли и все пленные – предатели, потому что не застрелились, а тут такое!

Николай повис на Алексее, но его оттеснили, подвинули. Включили воду сильнее, чтоб не подслушали. Засыпали вопросами Гребенчу.

– Ну-ну, потише, – нахмурился тот. – У стен есть уши… В шахтёрском городе Фалькенау есть лазарет. Там наши партийную ячейку создали. Братство советских военнопленных. Много наших пленных вступило. Трибунал всех предателей и власовцев карает. И от айнзацкоманд прячет тех, кого предали. А больных выхаживает и подкармливает… Кто из вас был в Фалькенау?

– Я, – ответил Саша Терехов. – Знаю там майора Шеина. И врача Грановского.

– И я знаю, – хрипло отозвался Савелий Скорик. – С того света меня вытащили.

– Я тоже бывал, – сказал Гриша Рачинский. – И Алексей Голиков. Наши все в деле. Мы готовы. Людей только мало надёжных.

Договорились на том, что тайно наберут ещё людей в ячейку. А вербовать будут так же, тройками: один знает двоих подпольщиков и больше никого, а каждый из них знает тоже только по двое. Конспирация должна быть на высшем уровне, как и дисциплина! Иначе смерть не только тебе, но и всем остальным…

Через девятнадцать дней, 11 марта, Гребенчу забрали. Пошли шепотки, что, мол, не вернётся больше. Что подслушали его, да забрали в местное стапостелле в Карлсбаде – гестаповскую полицию. И ничего у Николая не оставалось, кроме надежды…

Глава 13. Террор

События во снах происходили так стремительно, что Николай теперь каждый вечер сидел в сторожке. Степан уже наловчился и таскал с собой запас чернил, чтобы не случилось, как в прошлый раз, когда они внезапно закончились и Петрович чуть не по потолку бегал от расстройства. Пришлось Степану срочно искать карандаш, а потом переписывать весь протокол.

Петрович был хмур и даже помянул что-то о провокациях. На вопросы сердито буркнул: «Политикой интересоваться надо!» Потом, правда, кратко обронил, что на границе был пойман вооружённый отряд эстонцев и латышей. Они несли какую-то дешёвую пропаганду о том, что СССР нужно уничтожить, и пока их по этому вопросу плотно допрашивали.

– В этом они похожи с тем миром, – хмуро отметил Николай. – Многие эстонцы в нацисты пошли…

И принялся рассказывать свои сны дальше.

Вернулся в лагерь Гребенча через месяц, 12 апреля. Принёс ворох новостей из других команд. Рассказал, кого в рабочих командах убили, кто сам умер, кого перевели в лазарет Фалькенау. А кто и вовсе сбежал и не найден до сих пор.

– Сдаётся мне, помогают беглецам местные. Я поспрашивал аккуратно в командах, но молчат. Боятся все. Охрана-то вроде по-другому запела, перестали прижимать нашего брата, но люди никому не доверяют…

– Это в других командах перестали, – угрюмо ответил Семён Кучер. – А у нас как творился произвол, так и…

Лёшка Голиков месяц назад вернулся из Фалькенау и тоже рассказывал последние радиосводки, которые удалось тайком подслушать врачам в лазарете. Красная Армия больше не отступала. Она гнала фашистскую падаль со своей земли. На Волховском фронте по-прежнему туго, но блокада Ленинграда прорвана. На Кавказе и Кубани наши бьют фашистов безжалостно и упорно движутся вперёд. А смоленские партизаны больше трёхсот танков уничтожили! Италию бомбят союзные войска…

А 22 мая снова Гребенчу забрали. Тут уже шепотки пошли другие: а не предатель ли сам Гребенча? Что ж его кидают так из команды в команду каждый месяц? Что он такое передаёт в комендатуру шталага? Николай им не верил: плечом к плечу прошли вместе плен, Алексей ему, как брат, как и Фима Попов.

Вербовка в БСВ между тем шла неровно: пленные за два с половиной года из людей превратились в забитых рабов, лишний раз вздохнуть боялись. Что уж говорить: и выглядели, как живые скелеты! Хоть строение человека изучай. А новости тем временем разлетались по лагерю с скоростью лесного пожара.

Вечером двадцать третьего августа в барак ворвался младший лейтенант Серёга Лапоткин и радостно закричал:

– Победа в Курске, товарищи! Товарищи! Красная армия гонит немцев назад!

– Врёшь!

– Быть не может!

– Откуда знаешь?!

С нар повскакивали пленные, все обнимали его, жали руку. Поздравляли друг друга, будто Новый год пришёл и Дед Мороз из мешка подарки достал. И не успел Лапоткин назвать свой источник информации, как в барак ворвались охранники с автоматами и выволокли его на плац. Начальник лагеря ещё поорал что-то насчёт порядка после отбоя и хлопнул дверью. В тишине ночи шептали:

– Тихо. Не слышно выстрелов-то.

– Ну. Может, в карцер бросили…

Утром комендант лагеря на построении двоих вызвал. Велел в Даловице с носилками и лопатами отправляться. Тогда-то все и увидели на краю плаца тело, накрытое рогожей. Тело Серёжи Лапоткина… Вот так, напоказ выложили, демонстративно.

А через неделю, тридцатого августа в знак протеста доходяга Вася Пересунько решил бастовать. Его, беднягу, и так ветром сносило. Еле ногами перебирал. А он прямо на построении и заявил:

– Требую справедливого суда над убийцами нашего товарища Лапоткина! Он ничего не сделал! Пока не накажете убийц, работать не стану!

Комендант лагеря послушал через переводчика, брезгливо так сплюнул. И рукой махнул охране. Автоматчики двинулись вперёд, а толпа пленных навстречу:

– Всех не перестреляете, сволочи нацистские!

И снова захлопали выстрелы…

Хоронить Василия сразу эсэсовцы не дали. Только на следующий день тело разрешили забрать и предать земле в Даловице.

Что во сне, что наяву Николай кипел от бессильной злости. Он понял, что значит «чешутся кулаки». Такого с ним не было никогда, даже когда он дрался в детстве на Малой Кушве с «казёнными»-детдомовцами. Дрался до крови, жестоко. Но здесь, в плену, было иначе.

Он прекрасно знал, что нельзя вмешиваться, когда эсэсовцы бьют или убивают пленного. Знал. И ему не поможешь, и тебя самого пристрелят. И кто тогда поможет другим?.. И всё же знал, что каждый раз, когда он не вмешивается, когда видит, как бьют и убивают беззащитного невинного человека, в нём и самом человека остается всё меньше и меньше. Что-то внутри уродуется навсегда и умирает.