Чтение онлайн

Её бережно подняли на руки, прижали к груди, а потом голос сверху произнёс:

— Вынесу её на поверхность и дам ей воды из Леты. Пусть забудет этот ужас, меня и всё, через что ей пришлось здесь пройти.

Потом сознание улетучилось, и она погрузилась в небытиё. Когда очнулась — ощутила, что лежит на чём-то мягком и душистом. Приподнялась, увидела цветущую полянку вокруг себя. Всё остальное пространство покрывал снег. Деревья были ещё голыми, и зябко кутались в снежные шубки.

А чуть поодаль, на коленях, стоял он. Лицо бледное, запавшие глаза, заострившиеся черты.

— Я слаб… я не смог…

Она кинулась к нему, обняла, спрятала лицо у него на груди.

— Хорошо, хорошо, что не смог. Я бы не простила. Никогда.

Он мотнул головой:

— И сейчас не прощай, — и взглянул на неё глазами побитой собаки, — покарай меня, Владычица.

Она лишь сильнее обняла:

— Глупый. Какой же ты глупый! Разве я могу покарать тебя сильнее, чем ты сам себя?

Его трясло, как в лихорадке. Он бормотал что-то бессвязное, о том, что она слишком добра к чудовищу, которое причинило ей боль.

И тогда пришлось пускать в ход крайнее средство:

— Возьми меня.

Он не сразу понял, чего она хочет. А когда понял — округлил глаза.

— Прямо здесь?

— Да, я так повелеваю.

— Ты серьёзно? — всё ещё не верил он. — Я сейчас не в себе. Я могу причинить тебе боль. Буду груб.

— Причини, будь, только не умирай. Я не отдам тебя Тьме. Никому больше. Только мой.

И она утянула его на траву.

Она отдавалась, растворялась, терялась в его движениях — ненасытных, грубых, беспощадных. Так было надо, чтобы он понял — она вся для него: максимально раскрыта, принимает так глубоко, обвивает ногами, чтобы не сбавлял темп. Чтоб знал — для неё существует только он один. Её крики, наверное, слышали и на Олимпе: то были крики торжества жизни над смертью, правды над ложью, силы над бессилием… Тогда-то в её чреве и зародился самый драгоценный плод, который убедил мужа в том, что для неё существует только он, — их сын, Загрей…

_________________________________________________

[1] В древнегреческой мифологии могущественный и чудовищный великан, порожденный Геей и Тартаром; чудовище с сотней драконьих голов, человеческим туловищем до бёдер и змеями вместо ног; олицетворение огненных сил земли и её испарений, с их разрушительными действиями (имя Тифон одного корня с глаголом , что означает «дымить, чадить»).

[2] Река плача и слёз в Подземном мире.

[3] Один из эпитетов Афродиты.

Я помню, как поймала потом, вернувшись на поверхность, Адониса и с наслаждением всадила ему в сердце железный шип своей чёрной розы. Он — бог, и это не могло его убить. Но помучило знатно. Я тогда с наслаждением смотрела, как широко распахиваются, такие же зелёные, как и у меня глаза, как с красных губ капает ихор, как тонкие пальцы скребут траву, и чудовище во мне ликовало и злорадствовало. Мне не было ни капельки жалко этого глупца Адониса, и очень хотелось, чтобы он выучил урок — с подземными шутки плохи. Он выучил и оббегал меня потом седьмым небом.

А Аид после того случая придумал и активировал свою систему отслеживания.

— Я много думала, зачем они это сделали с нами? — говорю, глядя снизу вверх в лицо мужа. Когда он со мной — черты его смягчаются, морщины разглаживаются, и он выглядит даже моложе Зевса и Посейдона. Те, на своих владыческих престолах, да и после — изрядно погрузнели, обрюзгли, а мой — всегда в отличной форме, подтянутый и стройный. — Мне всегда приходило в голову только одно — зависть. Но чему они могли завидовать? Ведь многие наоборот ужасались моей судьбе? Моя теория давала сбой. А ты что скажешь?

— Любовь, моя Весна, — отзывается он, целуя меня в макушку. — Они завидовали нашей любви. Они вообще завидовали способности любить. И не только нашей. Афине с Прометеем тоже досталось.

— Странно, ведь весь Олимп только и кричал о любви. Бесконечные любовные истории.

Аид хмыкает:

— О любви не кричат, Весна моя. О ней шепчут на ушко, — он наклоняется к моему уху и щекочет его горячим дыханием, — о том, как кто-то маленький и очень сладкий совершенен, о том, что нет никого лучше в целой вселенной.

Слова сопровождаются поцелуями, а его чуткие сильные пальцы скользят вдоль моего позвоночника. Я млею и таю.

— Любовь — это таинство, — произносит он, слегка прикусывая мочку и посылая по телу рой сладких мурашек, — только для двоих. Те, кто выставляет чувства напоказ, никогда не любили. Знаешь, адепты Единого придумали для таких очень мудрое определение — фарисеи. Только этому — лицемерить — люди научились задолго до прихода Единого. От наших.

Мне очень трудно воспринимать информацию, плавясь в его объятиях. У Аида такая изощрённая пытка — ласкать меня и рассказывать при этом нечто важное.

А он — прокладывает дорожку поцелуев — от ушка к ключице. Прикрываю глаза и склоняю голову, подставляясь под ласки.

Аид продолжает:

— Они-то и пустили слух о том, что любовь — это слабость. Чтобы люди боялись любви, боялись казаться слабыми. Но на самом деле любовь — это великая сила, равной которой просто нет. Любовь — упорядоченный Хаос, из него рождаются миры. Тебе ли не знать этого, Весна моя? Ты же смогла заставить цветы расти под землёй. Не будь в сердце Прометея любви, выдержал бы он тысячелетия мук на скале?

Я пытаюсь собрать расплывшиеся в кисель мысли и говорю:

— То есть, Гермесу нужна Афродита…

— … чтобы создать красивую сказку о любви для смертных. Очередную иллюзию. Потому что если этого чувства нет в сердце самой Богини Любви, то разве смогут они поведать людям о нём настоящем?

— Что же нам делать теперь? — бормочу я, зарываясь в его объятия от дурных мыслей, что роятся сейчас в голове.

— Играть. Делать вид, что мы ничего не знаем и не подозреваем. А когда они расслабятся, поверив, нанести решающий удар.

Киваю: умно. Впрочем, как всегда у моего стратега.

— Во что будем играть?

— Кажется, Афина и Тей хотели свадьбу.

— Вечер, — поправляю я.

— Пусть — вечер. Сделай им.

— Я же не Гименей[1], я флорист.

— Найди Гименея. Пусть думают, что мы заняты пустяками.

— Разве это не будет — пиром во время чумы?

— А он нам-то как раз и нужен: запутать, замордовать, увести… Стигийских подключим. Они умеют.

И я крепче прижимаюсь к мужу, потому что меня обдаёт прохладным дыханием туман.