Чтение онлайн

Этот reccuring dream, ты знаешь, что это такое, станет твоим, как сон об огромной луне, висящей над городом, готовой свалиться со своих нарисованных небес от звука стали трамвайных колес, разгоняющего облака, если они есть. Но вот он - сон. Дождь, погода для ночных прогулок, удаляющих тебя за две тысячи километров от себя, свернувшегося в каменной коробке, снабженной стеклом, пропускающим свет внутрь, ты - зритель дождя, падающего на чешую Западного вокзала, на этот раз ты не убежишь, не испугаешься, потому что ты взрослый. Подходит поезд, ты садишься в вагон, чтобы доехать до Южного вокзала и отправиться в кафе - кофе и кюрасо. Возвращение домой, но задержимся снаружи, вокзал освещен единственным фонарем того тоскливого цвета замерзших губ, произносящих слова оправдания, я знаю - этого делать нельзя. Глухая толпа, глухая стена, прости, прости, прости, никто не подарит его на день рождения, но есть свет - мороженый рыбный свет, привлекающий мух водяных капель, их работа - падать, твоя - не знаю, в чем она. Тогда все сменяется заемным теплом подвала кафе, музыка, медленное уплывание после третьей рюмки, словно есть куда идти, кто ждет тебя, если слова - все, что ты сможешь подарить, если обнаружишь там праздник?

Привыкни сейчас к тому, что ничего кроме слов ты не сможешь подарить им - блестящей боками платья невесте, или краснорожему имениннику - все равно, я имею ввиду праздник у них, не так уж они и глухи, и когда тебе становится невмоготу - ты все равно, зная, чем это кончится, идешь на их электрический свет - больше некуда, мы за стеной. Еще рюмку, пора переходить на коньяк, следующая остановка - безразличие. Внутри тепло. Безмыслие. Тихо-тихо. Проходит время. Наступает пора. Пора идти домой, далеко, там, где старое продавленное кресло ждет тебя. Чтение книг. Так закончится день, который называется выходной. Церковь близнецов - мокрая жесть, рыба дождя, жаберная дихотомия реки, - бетонные рукава, неизменность, невозможность жеста - для воды, скованность, ПОРЯДОК. Она течет вниз, пожалей воду, она умеет падать, она не умеет иначе. Разве что петь тебе, если ты хочешь. Мосты горбятся под струями воды, а над струями воды - опреснение тишины, где-то там - в ее истоках. Для тебя и для меня. Кто видит? Призраки времени бродят вокруг Кафедрального, потревоженные стены, говорящие камни во рту Демосфена. Переходи на северный берег, не оглядываясь, - домой, все время на север, мимо озера, мимо еврейского кладбища, к драному креслу: читать буквы в книге с обложкой из ледяного жженого сахара. Знаешь, это плохой сон, ты спишь беспокойно, тебе не нравится выпивка, ты не хочешь быть таким возвращающемся в полное одиночество как домой. Я расскажу тебе о другом.

– Человеке?

– Спи, я тебе только снюсь.

– Кто ты?

– Ты.

– Я?

– Да, спи.

– Почему ты приходишь? Это страшно? Мне страшно. Зачем ты здесь?

– Просто ты не видишь меня в темноте, безлуние, тишина - ничего страшного, есть мой голос, может быть неприятный, прокуренный, не хватает дыхания, он срывается на шепот, может быть он нехорош, но ничего страшного, даже сон, от которого ты проснулся. Весело не получается - недостаток.

– А ты теперь какой стал?

– Много больше ростом, чем ты сейчас. Но все еще пытаюсь оспаривать неоспоримое. Вот.

Мальчик садится в кровати, завернувшись в одеяло, от которого идет теплый запах постели.

– А ты добрый?

– Нет.

– А ты что, много куришь теперь?

– Да, получается.

– А почему? Тебе плохо?

– Да, только... вообще-то я хотел рассказать тебе сон про Калининград, только ты его не узнаешь - это будущий город, он изменился, прошедшее в будущем, это так бывает.

– А у тебя теперь есть дети?

– Сын, похож на тебя, только ему не так плохо. Он тебя любит.

– Это правда? А я буду помнить все это, когда проснусь?

– Не знаю, это не так важно, все равно ты сделаешь все, о чем я расскажу тебе, и время замкнется в кольцо, и ты спросишь меня:

– А ты можешь умереть, если будешь курить. Сколько тебе лет сейчас?

– Двадцать пять.

– А мне тринадцать только что исполнилось.

– Я знаю, я ведь помню тебя. Все-все.

– А ты еще приснишься мне?

– Если захочешь.

– Захочу. А ты, расскажи мне про корабли. Я люблю читать. А ты любишь?

– Да я люблю читать.

– У меня много книг есть. Где ты живешь?

– В Калининграде, на Шиллера.

– Ну расскажи, а ты счастливый, а в кого ты влюбился, а у тебя жена?

– Да, да, все так, я хотел тебе рассказать.

– А ты биолог или штурман?

– Ни то, ни другое. Я биофак закончил, а занимаюсь торговлей, таможней, точнее, еще транспортом, вот, стал лекции по этому поводу читать недавно, не ожидал?

– Ой-ой-ей, а как же? А почему ты не стал?

– Давай потом, мне скоро пора - светает. Засыпай, я расскажу тебе...

– Не, не надо, лучше давай поговорим еще, так удивительно, я все равно не усну теперь, мне завтра не надо рано вставать. Разве это возможно, чтобы ты? Наверное, это мне снится, я все равно не хочу, чтобы сон кончился, но странный какой сон. Я хочу его запомнить.

– Там, где я живу, начался ноябрь: голые деревья, пасмурное небо, низкое, как потолок, дожди и ветер, ты знаешь. Недавно я ехал в грузовике по пустому шоссе - по окружной дороге, я видел летящие в лобовое стекло скелеты крон - черно-зеленые, патиновые, закругленные кроны, неподвижные ветви. Я увидел: Земля вцепилась в воздух небес корнями древесных крон, чтобы напиться света, чтобы удержаться и не упасть. Земля, где всякая даже самая маленькая вещь, мелочь, пылинка - висит на прозрачно дрожащей нити Его любви, силой ее мир стал быть и есть теперь, в каждом догорающем сейчас. А после работы я писал тебе, чтобы ты прочел это, пусть даже с опозданием на двенадцать лет. Поверь, это правда. Ты и сам увидишь. Но мне пора, до свидания.

– Пока, приди еще. Я хочу посмотреть на тебя.

– Пока, как-нибудь в другой раз посмотришь.

Ты рассказываешь сам себе о мальчике, и только ты знаешь, что есть правда, а что нет. Но, все-таки, даже ты сам, рассказывающий себе о себе, угадываешь эту правдивость по косвенным признакам: так ли передан трепет, биение его сердца, его ли это грусть, или привнесенная тобой из далекого от него зимнего вечера в брюхе каменного парохода, плывущего из здесь и сейчас в темноту завтра, навстречу серому дню с этикеткой "еще один день".

Его мелочи, небрежно выдуманные мной действительные обстоятельства его жизни, и снег идет. Я думаю: вот он - там, в глубине времени, он там все еще жив, обреченный каждый день на серый пасмурный день, приговоренный жить в том времени. И мне становится стыдно за свою небрежность, мои игрушки - его жизнь, его навсегда застывшая в аду прошедшего времени жизнь.

VIII

Нехорошо, теперь он знает, кто я. Но он - ребенок и сам себе не верит, принимая меня за причудливый сон, он будет думать над ним, и решит, что я ему приснился. Он - скептик, позитивный бритвенный прибор от "Оккама и Ко", он сомневается в себе, так что мне, скорее всего, не приходится рассчитывать на честь быть. Обидно немного даже, только не пытайся его переубедить, настойчивость утвердит его во мнении, что ты - не вписывающаяся в мир ошибка восприятия, причиной тебе - темнота ночи. Да и не этом была цель, чтобы быть узнанным.

Я хотел рассказать ему о городе - о том, который и без моей подсказки снится ему, снятся запахи, шум, троллейбусный гул, возвещающий час ночи, когда его не заглушает автомобильный рев и резиновое шуршание, скрип, ночной грохот по эту сторону реки. Мои рассказы о его городе однообразны, просто квинтэссенция. Сменим пластинку.

IX

Рефлексия - муравьиная кислота электрического бесцветного бега импульсов или тонкая аниматорская работа - струение радуги вдоль позвоночника, но если невозможно стало любить, если нечем и некого, если душа пересохла, если потаенная влажность ее - как готовность раскрыться и впустить в себя... если... Ночь щурится в окно сквозь жалюзи. Ночь не войдет ко мне. Если... и смыслы замерзают в пустынном воздухе одинокого сердца, кровь превратилась в пыль, вода превратилась в пыль, распад - отчаяние, бегство, взгляд, брошенный на ненужное тело - соляной столп. Все. Так я говорил себе, сгорбившись над столом, заполночь, повернувшись спиной к спящей жене, она устала, я - нет, машины не устают, - они ломаются. Если... сказать об этом мальчику, сможет ли он спасти меня от? Он идет к пропасти себя с широко открытыми глазами, опасаясь отнюдь не острых краев, нет, лишних сущностей, отбрасывает их от себя подальше носком ботинка, он любит себя, и теперь я знаю, как много от него зависит: я хочу, чтобы ты спас меня, мальчик. Я прошу тебя: остановись, поверни обратно, и я буду жить долго и счастливо и умру в один день и так далее. Как в смешной сказке о рыбаке и рыбке или о рыбаке и девушке, которая ждала его etc... и сия пучина поглотила ея в один момент. Иногда мне жалко его: он несчастен и не рад, он боится и ему очень одиноко и страшно ночами, если приснится что-нибудь нехорошее - он лежит до утра без сна, укрывшись с головой и дышит противным жарким воздухом своего дыхания в страхе найти глазами в углу ЕГО, кто пришел за ним. Больше он боится дня и людей, которые ходят на двух ногах, как он, только несовпадение с ними все отчетливее, и в этом кроется опасность, осознанная мальчиком как опасность, - его убьют за это, он знает. Не бойся все равно убьют, бойся - все равно убьют.

X

Ты встал, - половина первого, зенит, жара, не раньше, чем через полтора часа белое чудище, великий и ужасный Гудвин, переползет на ту сторону шиферной крыши - с глаз долой. Голова болит, есть охота. Я говорил, спать надо было ночью, а не задавать мне дурацкие вопросы. Все равно ты думаешь: болит голова, странный сон, я его хорошо запомнил, каникулы кончились, осталось два дня в запасе, можно поехать на море, вопрос: куда именно? Жаль лета, такое стремительное, каждый день тянулся как целый осенний месяц, а все равно: конец, неожиданность, школьная каторга, три месяца дождей и ветра, холода, гриппа, тоска, настоящая зимняя тоска. Но это тогда, а пока я хочу есть и пить. Телевизор все равно намертво засвечен солнцем. Лежать у его ножек как дохлый тюлень и, по-собачьи высунув язык, дышать, выпучив глаза от жары. Не-еет! Поеду на горпляж. Старая кожаная сумка, полотенце, коврик. Лимонад и булка будет куплена по дороге. Автобус полон, толпа пахнет потом, липнет, толкается, толпится, мешается, возится, автобус ползет медленно в горку, переваливает через цепь курганов, сваливается в низину, остановка, выход, асфальт, к которому прилипают подошвы сандалий. Спуск, у начала длинной крутой лестницы миндаль, орехи поедаются зелеными с тайным опасением отравиться, видимо, не успевают созреть в наших краях. Сверху пляж виден на километр, лежбище! узкая полоска грязного ракушечного песка почти не видна - ТЮЛЕНИ, толстые и не очень, КОЛБАСА, поджариваются, блин. Мальчик зол - в такой каше только и загорать, ничуть не лучше автобусной парилки. Спрашивается, на кой люди валят на юг летом, чтобы вот так валяться на грязном песке, который они по неопытности принимают за настоящий черноморский пляж, пока не хватит солнечный удар, или не обгорит кожа до волдырей. Идиоты, я присоединяюсь к вам, идиоты. И мальчик направляется на щелястый скрипучий пирс для СЧС-ов, средних черноморских сейнеров, - это крошечная ржавая посудина для ловли хамсы, тюлки или керченской сельди, кошельковый лов.