Чтение онлайн

Точно такая же таблица висела в школьном медпункте. Я взял «взаймы» ее и повесил дома на стене. Изо дня в день изучал я те буквы, какая за какой стоит, до тех пор, пока мог безошибочно назвать все до самой мелкой, когда меня экзаменовал по таблице Мишка.

После этого я уже не пасался идти на медкомиссию.

Не так давно мечтал я стать танкистом. Но, начитавшись морских рассказов Станюковича, заболел морем. Потому и заявил в военкомате, что хочу служить в военно-морском флоте.

Военный комиссар записал что-то в блокноте, и я, чувствуя себя уже моряком, гордо возвращался из военкомата домой.

— И когда ты, наконец, станешь взрослым?..

Мама улыбнулась — спасибо и на этом! Правда, улыбка коснулась лишь маминых губ, а глаза остались печальными. Смотрит так, будто видит меня в последний раз. Мне становится не по себе: не переношу, когда кто-нибудь грустит. Или, еще хуже, плачет.

А во всем виновата Олька Чровжова. Загорелось ей, видите ли, похвастать, что она уже в институте. Прибежала, точно рублевку по дороге нашла.

— Завтра в армию?

— Да, завтра, — отвечаю сдержанно: что они, женщины, понимают в этом!

— Я тебя провожу… — И тут же к маме: — Можно? — Будто мы до сих пор маленькие, ей-ей! Не хватало еще и теперь спрашивать разрешения у старших.

— Провожай, если хочешь, — опережаю маму. — Только мы чуть свет выйдем.

— А ты мне покричишь. Мимо же пойдете…

— Не забуду, так крикну.

Могла бы уже и уйти. Так нет, вертится и вертится.

— А может, и служить будешь недалеко?

Меня всего передернуло: насмехаться надо мной прибежала, что ли?

— Ха, недалеко! А Тихий океан не хочешь? А Ледовитый?

Сам-то я до сих пор убеждал маму, что буду служить лишь на Черном море. Чтобы она не так убивалась. При одной только мысли об океане, об ураганах и штормах у нее сердце заходится. На Черном же море, как маме кажется, и ветры послабее, и волны поменьше.

— Значит, ты будешь плавать на кораблях? Ой, как интересно!

— На линкоре, — поправляю снисходительно. Не то, чего доброго, Оля может подумать, что буду служить на каком-нибудь торговом корыте.

— Это надо же, целых четыре года! — вставляет мама. — А он, глупый, радуется… Эти четыре года службы на флоте маму больше всего страшат. Когда узнала, куда я напросился, — обмерла. Даже в пехоте всего два года, а там — четыре!

— Ты все перезабудешь! И так в голове ничего не задерживается!

Маму заботит одно: институт. Никак не может уяснить, что флот и пехота — как небо и земля. Вот отслужу год или два, приеду в отпуск в морской форме, тогда увидит, что лучше: пехота или флот.

Чтобы замять неприятный для меня разговор, спрашиваю Олю:

— Ну а как твой институт?

— Прекрасно! — сияет Оля от счастья. — Уже и лекции начались!

— А почему ты дома?

— Мама заболела. На три дня отпустили.

— На лекциях интересно?

— Очень! Математику нам читает профессор, так знаешь, что он нам сказал? Забудьте все, что вы учили в школе!

Ну! Вот это здорово! Оглядываюсь на маму: неужели не слыхала? А Олька щебечет и щебечет — все о своем институте. И какие там аудитории, и какое общежитие… В их комнате живут три девушки.

Это меня совсем не интересует.

Наконец Оля ушла. И хорошо сделала. А то мама совсем загрустила. Ей и так, бедняжке, невесело, а тут еще Олька со своим институтом надоела!

— Вот и ты мог бы стать студентом…

— Успею… Закончу службу…

— Ой, сынок, пока отслужишь — все перезабудешь!

Мама весь день ходит как в воду опущенная. Плакать, правда, не плачет, не то что другие матери, а все же очень опечалена. Да и мне самому не по себе. Бодрюсь, бодрюсь, а то вдруг сердце так защемит — хоть садись да ревмя реви!

Однако пора собираться.

Собирались вот как: что мама в торбу, то я из торбы. Маме почему-то кажется, что еду я в голодный край. Потому и впихивает все, что попадается на глаза. Еще и упрекает:

— Говорила же: бери ту, что побольше. А в эту, видишь, не вмещается…

Большую торбу мама сшила еще вчера. Но торба — чувал! Нищий и то не решился бы ее надеть. Я как глянул — завопил. Из дома сбегу, ночевать не вернусь, если заставят эту торбу взять!

Пришлось маме вновь браться за иголку с ниткой.

А теперь она старается наполнить эту торбу по самую завязку.

— О, и сухари! Что я, побирушка, что ли?..

— Вот глупенький! Я тебе в дорогу насушила. Захочется есть — и погрызешь в свое удовольствие.

— Ага, погрызешь… Чтобы все надо мной смеялись!

— Да кто там станет смеяться?

— Все! А сало зачем?

Я кисну и кисну. Да и как не предаваться унынию, когда в повестке черным по белому написано, что нужно брать с собой. Ложку и пару белья. А про харчи — ни слова.

Но наконец мы все-таки собрались! И тут ко мне подходит брат:

— Это тебе. На дорогу.

— Чего там еще?

Сергунька не говорит. Лишь протягивает что-то зажатое в кулаке. Я подставляю руку, и в мою ладонь ссыпаются медяки. Целая гора медяков.

— Рубль и сорок семь копеек, — говорит брат. — Бери!

Я ужасно растроган. Знаю же, как трудно Сергуньке отдавать эти деньги. Собирал их больше года — на «Конструктор». Не позволял себе купить самых дешевых конфет. Даже маму как-то попросил: если она захочет покупать нам сладости, так его долю пусть отдает ему деньгами.

— Оставь лучше себе. Тебе ж на «Конструктор»!

— Не хочу.

Стоит, на медяки и не глянет. Боится, очевидно, передумать — попросить назад.

— Ну, спасибо! А тебе чего привезти?

— Ничего. Я так, без отдачи…

Побродил, побродил без дела, потом вновь подошел:

— Ты мне малость пороху пришли… И патронов…

Пылко обещаю прислать и то и другое. Сейчас я готов весь флот обезоружить, только бы порадовать брата.

Ложимся поздно, в час. Мама в последнюю минуту надумала меня искупать, хотя я позавчера мылся. Как я ни отговаривался, как ни отбрыкивался — ведь там же будет и море, и баня, — ничего не помогло.