Чтение онлайн

Аскиль постепенно превратился в тень, бродившую по пятам за Бьорк с таким выражением лица, что папаша Торстен стал все больше и больше беспокоиться. В конце концов Аскиль почти совсем перестал ходить с Эйлифом по пивным, предпочитая проводить вечера за чаепитием и игрой в карты на патрицианской вилле на Калфарвейен. Бьорк, конечно же, к тому времени уже обратила на него внимание, ведь прошло несколько лет с тех пор как он впервые увидел ее под березами. Они с сестрой Лине частенько потешались над неловкостью Аскиля, его сбивчивой речью и беспомощными попытками перейти с диалекта рыбацкой деревушки на бергенский нормативный датский, который тогда считался хорошим тоном в семействе Свенссонов. К тому же со временем Аскиль стал еще более неловким. Он мог, когда все играли в карты, опрокинуть чашку чая на стол, а когда на ужин подавали жаркое из лосятины, большие коричневые пятна тянулись по скатерти от блюда до его тарелки. Вот что бывает, когда открываешь двери дома для всякого сброда, говорил Торстен, недовольный тем, что его радушная жена всегда приглашает Аскиля остаться на обед. Но Эллен жалела молодого человека, которого рассерженные родители выставили за дверь, вынудив снимать десятиметровую комнатку у вдовы капитана Кнутссона, и стояла на своем. Если их дом открыт для всех, кого Торстен тащит домой, чтобы познакомить с Бьорк, то и Аскилю здесь должно найтись место. Торстен неохотно соглашался, с беспокойством прислушиваясь к смеху Бьорк, когда Аскиль совершал какую-нибудь оплошность: что-то в этом смехе предвещало недоброе, хотя Бьорк по-прежнему смотрела на будущего инженера как на забавное развлечение.

Очевидно, что в конце концов решающую роль сыграли не неловкие попытки Аскиля усвоить хорошие манеры, и не молящий взгляд, который она время от времени ловила на себе, когда обнаруживала Аскиля где-нибудь в углу, и не его неловкость или сбивчивая речь. Нет, дело было скорее в том, что он говорил, когда ее поблизости не было, в тех отдельных фразах, которые она выхватывала из разговора, проходя мимо полуоткрытой двери в комнату Эйлифа, и которые она вынуждена была сама как-то истолковывать. Ее окружали женихи, но она чувствовала, что неважно, кто из них станет ее избранником, — решение это навеки привяжет ее к патрицианской вилле на Калфарвейен. Так что, когда она поздним вечером, проходя мимо комнаты Эйлифа, слышала обрывки рассказов, в которых оживали дальние страны, морская пена и табачный дым, она застывала на месте, совершенно околдованная открывавшимся перед ней миром. Бьорк никак не могла понять, как же этот молодой человек, которого они с Лине окрестили Бестолочь или Молчун Чокнутый, может таить в себе такие богатства; неужели он так хорошо знаком с физической стороной любви — при том, что настолько безнадежен в обществе, что даже не может, не заикаясь и не краснея, сказать ей комплимент по поводу нового платья. Вскоре она начала на цыпочках бродить по коридору — после того как мама Эллен ложилась спать, а папа Торстен закрывался у себя в кабинете. Она подкрадывалась поближе к комнате Эйлифа и той тоненькой полоске света, которая выскальзывала в коридор вместе с обрывками повествований о далеких странах.

Однажды, когда он пролил соус на стол, она коснулась его руки и сказала: «Не беспокойся, сейчас я вытру». Аскиль пробормотал: «Спасибо», — это было единственное, что пришло ему в голову, а Бьорк хотелось услышать от него еще что-нибудь. Но Аскиль был нем как рыба, и Бьорк постепенно начала влюбляться в его невидимое «я», а он при этом, наоборот, был влюблен в ее видимое.

Это было в то время, когда он начал проворачивать свои первые контрабандно-спекулятивные аферы. Отправляясь летом в плавание, он, как и остальные члены экипажа, стал привозить с собой в Берген спиртное и сигареты. Вначале — исключительно для собственного потребления, но как-то раз один матрос рассказал ему о подпольном кабаке под названием «Цирковой вагончик» и объяснил, как на дне спасательной шлюпки спрятать десять литров виски, и тут Аскиль начал осознавать, какие перед ним открываются перспективы. Вернувшись из плавания в следующий раз, он выручил за свой тайный груз пятьдесят крон. После разрыва с родителями это была крайне необходимая витаминная инъекция — учитывая его пошатнувшееся финансовое положение. Но если уж браться за контрабанду, то пятьдесят крон в год — совершенно смехотворная сумма. Аскиль бродил по городу, выстраивая в уме грандиозные планы на будущее, и в тот же вечер отправился к рыжему матросу, показавшему ему в свое время, как прятать бутылки в шлюпке. Русский — так все называли матроса, поскольку в России у него жила родня — принял его сердечно. Они просидели несколько часов за бутылкой, прежде чем Аскиль решил открыться ему.

— Ты в своем уме? — воскликнул Русский, выслушав Аскиля. — На кой черт мне рисковать?

Аскиль улыбнулся. Денег хватит всем. «Положись на меня», — ответил он. Это заклинание он будет повторять в ближайшие несколько лет.

— И где ты собираешься все это продавать? — задумался Русский.

— Предоставь это мне, — продолжал Аскиль, не особенно понимая, кому он будет сбывать контрабандный товар. И вообще, планы его были отнюдь не так уж тщательно продуманы, как он заявлял. Когда необходимый груз месяц спустя оказался в порту, Аскиль стоял на причале, высматривая Русского, который должен был передать ему семнадцать бутылок рома, шестнадцать бутылок виски и двадцать одну бутылку «линье-аквавита» плюс внушительное количество сигарет. Оказалось, что Русский выпил около трети всего алкоголя, а сходя на берег, так громко пел, что все взгляды были прикованы к нему, но хотя это несколько нарушало планы Аскиля, он все-таки кое-что заработал. Когда месяц спустя судно снова вошло в порт, оказалось, что и на этот раз Русский пил без просыпа — недоставало почти половины спиртного, но Аскиль почти не рассердился, поскольку за неделю до этого договорился с Эриком Рыжей Бородой — финским шведом с датскими корнями — который должен был помочь Аскилю наладить более надежные поставки. Когда полтора месяца спустя Эрик вернулся в порт, клиентура Аскиля уже была расширена за счет «Вечерней гостиной», платившей больше, чем «Цирковой вагончик», и «Места встречи».

На вырученные деньги Аскиль первым делом приобрел приличный костюм, который, однако, не произвел никакого впечатления на папашу Торстена, а Бьорк, которой такие костюмы были не в новинку, не замечала его, вглядываясь в скрытое «я» Аскиля.

Иногда Аскиль видел, как шхуна отца — она называлась уже не «Катарина», а «Аманда» — причаливает к Крепостной пристани. Нильс, седые волосы которого сверкают в лучах утреннего солнца, стоит на мостике — немного сгорбившийся и уже не внушающий такого страха, как тогда, когда Аскиль был ребенком, — а мама Ранди, как обычно, ждет его на берегу вместе с сестрой Ингрид и маленьким племянником Аскиля, названным в честь дедушки и теперь известным под именем Нильс Джуниор, или, по-простому, Круглая Башка.

Аскиль никогда к ним не подходил. Много лет единственной связующей нитью между ними была та небольшая сумма, которую служанка раз в месяц тайно передавала ему в коричневом конверте, на нем матушка Ранди — на всякий случай — надписывала «для Аскиля». Аскиль мог бы относиться к этой экономической помощи как к подтверждению того, что родители окончательно от него не отказались, но он воспринимал ее чуть ли не как ежемесячное унижение, в получении которого ему, черт возьми, еще и приходилось расписываться: «Сумма получена такого-то дня и такого-то месяца, Аскиль» — и служанка относила расписку маме Ранди.

И пусть не думают, что он приползет к ним на коленях просить прощения — за то, что однажды ноябрьской ночью привел в свою каморку на чердаке девушку, а мама Ранди на следующее утро застала ее за тем, как та надевает трусики, и в последний раз дом огласился криками: «Ну, погоди у меня, все расскажу отцу!»

Когда Нильс месяц спустя вернулся домой из плавания — черный список к тому времени был ликвидирован, но в памяти Ранди хранились все мельчайшие детали — Аскиль был поставлен перед выбором: либо просить прощения у своей матушки, либо переезжать, — и поскольку сам Аскиль посчитал, что за свою короткую жизнь уже достаточно просил прощения, то прокричал прямо в лицо Нильсу: «Да ни за что!» После чего папа Нильс достал из шкафа ремень — но это было жалкое зрелище. Аскиль, который был на голову выше его, решил бороться до конца. Лишь вмешательство мамы Ранди предотвратило применение грубой силы по отношению к отцу. Служанка, подслушивающая под дверью гостиной, где громко вопила Ранди, а папа Нильс бегал вокруг стола, спасаясь от взбешенного Аскиля, не знала, что и думать… Через день Аскиль перебрался в комнату вдовы капитана Кнутссона, и началась молчаливая психологическая война, которая будет длиться семь лет, шесть месяцев и одиннадцать дней.

Когда Аскиля совершенно для него неожиданно вызвали на призывную комиссию, он, подарив врачу блок сигарет и две бутылки шнапса, оказался обладателем определения «не годен к военной службе». После чего, насвистывая, побрел по улицам Бергена, послонялся по Рыбному рынку, где на солнце сверкали лосось, сайда и крабы. Он никак не мог избавиться от ощущения, что приближается что-то значительное. Так оно на самом деле и было: не за горами был немецкий блицкриг в Польше и ввод советских войск в Финляндию — а Аскилю все чаще улыбалась удача.

Свернув в какую-то улочку, он направился в Калфарет рассказать Эйлифу о том, как удачно прошла комиссия, но когда подошел к дому, то увидел на дорожке Бьорк, надевавшую белые шерстяные рукавички. «Эйлифа нет дома, — сообщила она, — а я иду гулять». Она уже было собралась добавить какую-нибудь колкость, но передумала и пошла к выходу, а Аскиль так и остался стоять на месте. Дойдя до калитки, она обернулась и спросила: «Ну что, пойдешь со мной или так и будешь стоять тут весь день?»

Они впервые оказались наедине — если не считать тех редких случаев, когда случайно, на несколько минут, оказывались одни, без посторонних, на Калфарвейен. Она была на пять лет моложе Аскиля, и ее увлечение объяснялось скорее детским любопытством, чем страстным чувством. Они шли рядом, и ей все время казалось, что он поглядывает в ее сторону, но всякий раз, когда она поднимала на него взгляд, он смотрел себе под ноги. Он был похож на человека, который боится споткнуться, и Бьорк не могла избавиться от ощущения растерянности — слишком уж много противоречивых впечатлений было связано с ним.

Пройдя так с полчаса, они добрались до Нового кладбища и остановились перед памятником на могиле дедушки Расмуса, который более семидесяти лет назад покинул Нурланн, — он перебрался в Берген, чтобы основать здесь семейную судоходную компанию. И именно тут Бьорк, прервав рассказ о Расмусе Свенссоне, которого за его деловую хватку прозвали Расмус Клыкастый, встала на цыпочки и поцеловала Аскиля в щеку. И больше ничего. Больше никто не сказал ни слова. Бьорк дважды пыталась выведать у Аскиля хоть что-нибудь о его морских путешествиях, но Аскиль отвечал уклончиво. Пошел снег, и Бьорк, слепив снежок, швырнула его в затылок Аскилю, он рассмеялся и сказал, что его признали негодным к военной службе. Потом он снова погрузился в себя, и назад они шли в молчании. Бьорк — мучимая подозрением, что ему с ней скучно, а Аскиль — в полной уверенности, что сегодня ему крупно повезло. Когда они снова оказались возле виллы на Калфарвейен, он собрался с силами и взял Бьорк за руку. Улыбнувшись, Бьорк побежала по дорожке к дому, а Аскиль побрел в свою комнатку у вдовы Кнутссон.

В следующий четверг Аскиль, облаченный в темный сюртук, купленный на контрабандные деньги, снова оказался перед виллой на Калфарвейен. Через некоторое время на дорожке появилась Бьорк в белых шерстяных рукавичках. Они прошли тем же самым путем, что и неделю назад, остановились перед могилой Расмуса, где ветер раскачивал деревья, и снова поцеловались, — а потом двинулись в обратный путь. Не много было сказано слов, пока, в течение нескольких лет, они раз в неделю ходили одной и той же дорогой, повторяя одни и те же ритуалы, — но постепенно им стало казаться, что у них есть общее прошлое.