Чтение онлайн

– Что вы с ней сделали?! – надрывалась Инга Вольдемаровна, не зная, как подступиться к дочери. – Бедная! Моя девочка! Вылезай оттуда немедленно!

Учителя расстроенно гудели, мужичок растерянно пожимал плечами, Цецилия орала благим матом, и Соня с ужасом подумала, как на самом деле беспомощны люди, в чьи профессиональные руки мы доверчиво отдаем тела и души своих детей.

Она достала мобильный и набрала номер службы спасения:

– Ребенок засунул голову в парту и пребывает в этом состоянии как минимум полтора часа. Пожалуйста, приезжайте быстрее…

Но прошли еще томительные двадцать минут, прежде чем в класс вошли энергичные парни в ярких комбинезонах и в мгновение ока освободили пленницу из ловушки.

Цецилия тут же перестала орать, зарделась как маков цвет и, мило кокетничая, поведала, что засунула голову в парту на спор с Сережей Кашкиным, собираясь съесть конфету без помощи рук, но неудачно повернулась и вылезти уже не смогла. А глупый дядька стучал своим молотком как будто бы прямо по ушам. Только и всего. А чего же она так кричала, словно ей надели «испанский воротник»? А боялась, что все уйдут и оставят ее одну-одинешеньку…

На следующий день Козья Морда, изо всех сил удерживая свою принципиальность, так и рвущуюся с поводка, сказала Соне:

– Проще всего мне было бы дать ход вашему заявлению или, напротив, порвать его, сделав вид, будто ничего не случилось. Но думаю, вы написали его под влиянием минуты. Так что для всех, и прежде всего для вас, будет лучше, если вы спокойно признаете свою ошибку, понесете за нее заслуженное наказание и мы продолжим работать вместе. Это, конечно, трудно, зато честно.

– Нет, Инга Вольдемаровна, – покачала головой Соня. – Я уже давно собиралась уйти. Просто никак не могла решиться. А теперь воспользуюсь случаем…

– Мам, ты звонила?

– Да я-то звонила…

– Я тоже звонила, – соврала Соня. – Но вас же дома не застанешь. Где вы ходите?

– А когда ты звонила?

– Ну, вот вчера вечером, например…

– Вчера мы Егорычу подарок покупали. Ты хоть помнишь, что у него день рождения?

– Конечно! – горячо заверила Соня, напрочь забывшая об этом замечательном событии.

– Не забудь в среду поздравить. А стол мы в субботу накроем. Придешь?

– Обязательно.

– А то как праздник, так она работает. Что за дела?

– Заявление подала об уходе. Радуйтесь.

– Ну и правильно. Подумаешь, какая работа – телефонами торговать. Надо было для этого пять лет учиться. Ни свободы, ни удовольствия. Найдешь себе ничуть не хуже.

…Морочиться с подарком Соня не стала, купила навороченный мобильный в своем же салоне, не сомневаясь, что Егорыч останется доволен – к техническим новинкам он дышал неровно, хотя и принадлежал к той породе людей, которые готовы щедро одарить ближнего, а вот получать презенты не умеют, мучительно переживая за каждый потраченный на них рубль.

Может, кому-то показалось бы странным, но в душе Соня воспринимала его как родного отца. Не то чтобы она забыла отца настоящего или предала его память, ни в коем случае. Просто теперь он стал для нее вот таким – невысоким, жилистым, спокойным – прочным стержнем, вокруг которого обвились мать и она, Соня.

Всезнающая Фросечка охотно поведала ей историю его жизни. Но с матерью делиться вновь открывшимися обстоятельствами Соня не спешила, посчитав, что Егорыч сам рассказал ей все необходимое, а коли не захотел, значит, не ее это дело.

А история вкратце была такова.

Отца Егорыча Фросечка не знала и никаких предположений на сей счет, увы, не имела. А вот с матерью его, Зинаидой, почитай всю жизнь прожила под одной крышей, до самой ее кончины, царствие ей небесное. Ленивая была женщина, не тем будь помянута.

Вот говорят, мол, дочка для старухи лучшая опора. Это смотря какая дочка и какой сынок. Очень в этом смысле повезло Зинаиде. Чтобы там полы в коридоре помыть или какие другие места общего пользования – это ни Боже мой. Михрютка с малолетства единолично ломался. Бывало, тащит ведро, весь аж скособочится…

– Михрютка? – засмеялась Соня.

– Так она его величала, – поджала губы Фросечка, явно не одобряя жестокосердную Зинаиду. – Помню, брючки себе на кухне гладит – аккуратный всегда был мальчик, – а утюги прежние тяжелые, не чета нынешним, так он его держит двумя руками да еще подбородком сверху придавливает.

А чтоб сготовить чего ребенку горячего – ни-ни. Лежит, барыня, книжку почитывает. А парень придет из школы, ломоть от батона отрежет, нальет стакан молока – вот и весь обед. Сколько раз тарелку супа я ему наливала, всегда отказывался, спасибо, мол, я не голоден. Гордый, а главное, мать защищал, что, значит, она его не кормит по-человечески, а соседи видят и осуждают. Может, он через это питание и не вырос, так мелким и остался на подножном корму. Сама-то Зинаида крупная была, дебелая.

Ну, а как в возраст взошел, конечно, девушка у него появилась. Он тогда уже ПТУ окончил и работать начал. Хорошая девушка была, тоже невелика росточком, курносенькая такая, ножки тоненькие. Таней звали. А сюда-то не приведешь. Мало того, что коммуналка, комнатенка крохотная – собачья конура и то шире. Они и с матерью едва помещались – Зинаида на диване спала, а он себе на ночь раскладушку ставил. Куда тут еще молодая жена? Так что хочешь не хочешь, а ушел он примаком в ее квартиру. Тоже, правда, не хоромы – однокомнатная хрущоба да с родителями, но все не собачья конура.

Зинаида, конечно, приуныла. Даже прибаливать начала. Да ведь и что ж тут удивительного? Кто много лежит, у того и бок болит. Но сдается мне, прикидывалась она больной, чтобы, значит, сынка разжалобить, чтобы он не бросал ее, ухаживал. Трутни горазды на плутни – это уж как водится. А он и ухаживал, чуть не каждый день приходил, продукты носил, прибирался. Ночевать, правда, не оставался, возвращался к молодой жене. И Таня его захаживала. Зинаида ее не трогала, не обижала, врать не стану. Но кому ж такая жизнь понравится? Помыкались они, помыкались, да и разошлись, как в море корабли. Кто уж у них с почином выступил, не знаю, а только вернулся Михрютка к своей мамаше. Это еще хорошо, что детей нажить не успели, да ведь и попробуй исхитрись в таких-то условиях.

И вот гляди, как Господь шельму метит! Зинаида к тому времени и впрямь расхворалась. То ли в роль вошла так, что уж и не выйти, то ли правда недуги ее скрутили. А только вскоре и на улицу выходить перестала – то лежит телевизор смотрит, то сидит книжечку почитывает. А ведь и железо без употребления ржавеет, что уж говорить о человеческом организме.

Выправила она себе инвалидность и залегла на законном основании. А уж он над ней вился, словно добрая сиделка: мама да мама, прости, Господи, мама да мама. И сготовит, и накормит, и помоет, и волосенки подстрижет.