Чтение онлайн

– Чей ты, парень?
– спросил мельник меня.

– Ничей!
– отрубил я и, не попрощавшись, вышел из мельницы.

Весь день 17 октября я раздумывал - рассказать деду о встрече на мельнице или нет. Наконец решил, что говорить об этом деду не стоит.

18 октября дед не захотел вставать с постели.

20 октября он попросил меня остаться дома.

25 октября у деда опухли правые рука и нога.

27 октября он подозвал меня и вручил ключи от ларя.

28 октября дед усадил меня напротив себя на низеньком стульчике и сказал:

– У всего на свете есть начало и конец, сынок... Не сегодня, так завтра наступит и мой конец... Это очень страшно - идти, не зная куда. И потому не совру - боюсь я смерти... Но ты не бойся, сынок!.. Если там, на том свете, нет ничего, то и бояться тогда нечего! А если смерть - это лишь преображение человека, тогда тем более нет основания для страха. Я вернусь в этот мир, вернусь в другом обличье - деревом, травой, птицей, собакой... И всегда я буду с тобой!.. Я никогда не оставлю тебя одного! Знай, сынок, что бы тебе ни доставило тепло и радость, - будь то даже простой камень, это буду я, твой старый дед. Поэтому ты никогда не считай себя одиноким и не бойся одиночества... Об одном тебя прошу - не покидай наш дом, не дай погаснуть нашему очагу!.. Вернется твой отец - он должен найти здесь огонь, кусок мчади и стакан вина. Об остальном он позаботится сам... Вот уж неделю мне снятся покойники, а твой отец ни разу не приснился. Значит, жив он! Сохрани ему, сынок, родной дом и доброе имя!.. Будет конец и войне! Войну начинают люди, и люди же положат ей конец. Быть того не может, чтобы война одолела человека... А теперь иди, принеси дров побольше...

В ту ночь я не спал. Дед молчал, не отрываясь глядел на пылавший в камине огонь и чему-то улыбался.

29 октября ему стало плохо. Я приподнял его в постели и обложил подушками.

– Идет, идет, она, благословенная, но очень уж медленно идет... проговорил он.

30 октября дед снова подозвал меня:

– Приготовься, сынок... Завтра она дойдет до сердца... Ты не волнуйся... Все, что нужно, сделают соседи... Жаль только, нет у нас в доме женщины, некому оплакать меня.

1 ноября в полночь дед слез с постели и стал посередине комнаты.

– Гогита, я увидел его!
– произнес он со страшной скорбью в голосе.

– Кого, дедушка?
– спросил я, вскакивая с постели.

Дед навалился на стол, потом стал медленно сползать вниз и вдруг опрокинулся навзничь.

– Дедушка!
– крикнул я.
– Дедушка!

Дедушки больше не существовало.

Все произошло так, как хотелось моему доброму, мудрому деду...

Я оделся, открыл все двери и окна и вышел на балкон.

Наступило утро 2 ноября.

На холодном и блестящем как зеркало небе одна за другой гасли звезды.

Я спустился во двор, босиком прошелся по росистой траве. Холодная дрожь пробежала по телу... Шумели неубранные стебли кукурузы... Проходя мимо грушевого дерева, я машинально нагнулся, подобрал и откусил грушу и только тогда почувствовал, что во рту у меня пересохло.

Спокойно, не спеша я распахнул ворота, пересек дорогу, подошел к соседскому плетню и позвал:

– Маргалита!

Никто не отозвался, было еще очень рано. Я позвал громче.

Скрипнула дверь, и на балкон вышла заспанная женщина.

– Кто там?

– Это я, Гогита!

– Чего тебе?

– Спустись во двор, дело у меня.

– Ты что, пьян, парень?

– Умер дедушка, Маргалита... И некому его оплакать... Я прошу тебя...

– Да что ты говоришь!

– Да, умер дед. Прошу тебя, Маргалита, не откажи!..

Не сказав ни слова, Маргалита - непричесанная, босая - сбежала вниз по лестнице. Когда мы подошли к нашему дому, я пропустил ее вперед. Женщина ступила на лестницу, но вдруг остановилась и в замешательстве обернулась ко мне.

– Не бойся!
– сказал я тихо и присел прямо на влажную траву.

Маргалита поднялась на балкон, повернулась лицом к деревне и распустила волосы...

Дедушку хоронили в воскресенье, 4 ноября 1943 года.

Народ стал подходить после полудня. Шли группами - по признаку родства или местожительства. Перед каждой группой следовали плакальщицы и двое детей со стружковым венком в руках.

Мои ближайшие соседки, взявшие на себя все хлопоты по устройству похорон, оплакивали скорее меня, чем деда:

– Несчастный ма-а-льчик, как же ты проживе-ешь один-одине-е-е-шенек, сирота бе-е-едненький!..

Я стоял у дверей с черной повязкой на руке и степенно, без слез и стонов, отвечал на рукопожатия соболезнующих.

– Ты поплачь, поплачь, Гогита, легче станет!
– шепнула мне на ухо Маргалита. Я согласно кивнул головой.

Балкон, двор и даже дорога были полны людей. Стояли, судачили, делились новостями, спорили, кое-где даже смеялись...

Вдруг в толпе что-то произошло. Сперва она зашумела, потом наступила мертвая тишина. Люди расступились, и в образовавшемся коридоре показалась лохматая, грязная, с приставшими к шерсти шариками чертополоха Собака. Не глядя на людей, не обращая ни на кого внимания, Собака проследовала через весь двор, поднялась на балкон и заглянула в дедушкину комнату. Не найдя там никого, она вошла в зал, приблизилась к гробу, встала на задние лапы, передними уперлась в тахту, вытянула шею и... замерла. Долго смотрела Собака на спокойное, доброе и красивое лицо деда, потом повернулась, подошла ко мне и молча улеглась у моих ног.

– Слава тебе, господи!
– вырвалось у кого-то.

И тут я не выдержал, закрыл лицо руками и громко зарыдал.

Около пяти часов дня произошло другое чудо.

В комнату вошел Бадриа. Увидев лежащую у моих ног Собаку, он вздрогнул, но быстро овладел собой и с приличествующим обстоятельствам выражением лица направился ко мне. Собака вскочила, ощетинилась, оскалила зубы и сердито зарычала.

Бадриа отступил, Собака сделала шаг вперед.

– Но, но, пошла!
– проговорил побледневший Бадриа.

Собака глядела на него налитыми злобой глазами.

– Дай же поплакать над человеком!
– попытался улыбнуться Бадриа.

Собака зарычала громче и приблизилась к нему.

– Скажи ей что-нибудь!
– обернулся ко мне растерявшийся Бадриа.

"А она знает! Знает, да не может сказать!" - вспомнил я слова деда и сказал:

– Бадриа, уйди из моего дома!

"Если ты всегда будешь поступать так, трудно тебе придется в жизни", - вспомнил я слова деда и все же повторил:

– Уйди, Бадриа, из моего дома.

Бадриа ушел.

Утром меня разбудил какой-то шум. В одном белье я выскочил на балкон.

– Гогита, уйми проклятую собаку, чуть не загрызла нас!
– кричали пришедшие за стульями соседи.

...Я окинул взглядом свое село.

Над домами вились легкие белые струйки дыма.

Пели петухи.

Мычали коровы.

Блеяли козы.

Кудахтали куры.

Из-за Концхоулы поднималось солнце.

Тело мое наполнилось теплом, и в ушах зазвонили веселые колокола.