Собиратели трав
Шрифт:
Он вышел к устью впадавшей в море реки, по ней плыли какие-то неясные темные тела. Здесь начинался город: дощатые крошечные домики, длинные японские бараки — глухие окна, черные трубы на крышах. Заглядывая в просветы между домами в глубь города, он видел редкие огни фонарей. Один из дальних этих огней сильно раскачивался под ветром.
Он ясно представлял сейчас перед собою людей, спящих в своих постелях. Множество распростертых в сонном забытьи человеческих тел. И он уже не испытывал к ним обиды. Они спят, а он стоит у самого края земли, один в ночи, и он такой же, как все, и жизнь в нем сейчас, а не смерть. И завтрашний свет солнца — жизнь, и тьма ночи сейчас, и его босые ноги на прохладном песке, и ветер, треплющий рубаху и волосы, и горький комок в горле — все это жизнь. А что такое смерть — живому никогда не понять. Она всегда чуть дальше или чуть ближе, чем он полагает.
И нет уже страха, и жалости к себе, и желания, чтобы его пожалели. Это все было там, за смутной, темной рекой, где остались все, знавшие его, и которых он сам знал. Другое теперь вокруг, другое на уме. Звездная ночь обещает хороший день, и это теперь самое главное. Можно гулять по берегу, садиться на края лодок, слушать долгими часами море, заглядывать через неровные заборы во дворы прибрежных домиков или заходить туда и сидеть на лавочках, — все это теперь можно, все имеет особенное значение, и всему этому по-настоящему нет конца, если суметь понять душу времени, — и благодарение судьбе, что дала ему покой последних этих дней.
Он шел, покачивая раскинутыми руками, по холодной железной трубе, наполовину засосанной песком; он поскользнулся и упал, больно ударился локтем о железо. Он закачался от боли, приподнявшись на колени, сжимая ушибленную кость рукой, — и вдруг упал на трубу, обнял ее, прижался к ней. Он сильно протер лицом по ржавому железу, обдираясь до крови и ничего не чувствуя, кроме того, что никакие утешения ему не нужны и ни отчаянное отрицание этих утешений. Ему вспомнилось, как, выписавшись из больницы, он в тоске и страхе поехал домой, вошел в квартиру и сел на диван. Жены дома не было, не вернулась из своей очередной командировки, жена работала в газете. Он просидел на диване долго, а затем незаметно уснул. Проснулся он весь в слезах, продолжая всхлипывать — плакать начал еще во сне. Он хотел вспомнить, что же такое скорбное приснилось ему, но скорбь действительности была настолько значительнее, что ничего не стоило и вспоминать. И тогда он взял лист бумаги, на пишущей машинке жены отпечатал: «Прощай. Не ищи меня». После этого переоделся во все чистое и поехал на вокзал.
Вот какую сказку рассказала ему как-то Масико.
Жила в одном селении бедная женщина. Муж ее ушел в лес на заработки, да что-то пропал без вести. Ни писем от него, ни денег. В его отсутствие родилась у женщины девочка, но отцу некуда было и сообщить об этом. Питалась женщина почти одной травой, лишь изредка занимала рис у соседей. Дочь сосала грудь и потому голода не знала. Но соседи в конце концов стали неохотно давать в долг, потому что они больше не верили, что муж ее жив и с деньгами вернется домой. У одного человека умерла в это время жена, и он захотел взять ее к себе хозяйкой. Но женщина не дала согласия, она ждала своего мужа. И тогда соседи осудили ее, считая упрямой и глупой, и вовсе перестали давать в долг. Женщине ничего не оставалось делать, как уйти из селения. Она сшила из старой одежды две пары туфель, привязала дочь за спину и пошла по дорогам искать своего законного мужа.
Много дней шла она по незнакомым проселкам и по горным тропам. Маленькая дочь спала, приникнув щекою к материнской спине, а проснувшись, плакала. Женщина садилась с краю дороги и кормила ее грудью. Пока они странствовали, дочь от матери училась разговаривать. Ночевали они то в селах, у чужих порогов, то среди поля или в лесу. Порою ночью к ним подходили тигры, но не трогали их, потому что у беззащитных есть таинственная защита. Цапли на болотах не взлетали, когда они проходили мимо, а старая мудрая лиса однажды отошла в сторону, оставив в траве большую кость, на которой оставалось еще немного мяса.
Две пары туфель, на подошвы которых пошел толстый войлок, истерлись до дыр, и женщина дальше пошла босиком. Молоко ее пропало от случайной скудной пищи, и она заходила в чужие селения, чтобы женщины, у которых были свои сосущие дети, брали девочку к груди.
И вот однажды в горах подошла она к уединенному домику. В этом доме жили холостяки рудокопы, добывавшие в тайных рудниках серебро. Среди них оказался парень шестнадцати лет, дальний родственник женщины. Они поплакали вместе, вспомнили родное село, и парень рассказал ей, пока она обмывала разбитые в кровь ноги, что муж ее находится недалеко, рубит лес. Родственник тут же взялся сходить за ним, потому что женщина идти дальше не могла. Он ушел, а к вечеру вернулся и сообщил, что на другой день муж придет за пей.
А ночью юноша подслушал, как холостяки толковали о том, что к женщине надо взойти, раз она ходит одна без мужа. Они ругались промеж себя и спорили, кому брать женщину. Не придя ни к какому согласию, рудокопы вздумали разрешить спор картами. Они разожгли огонь и сели за карты, а парень незаметно пробрался в комнату, где остановилась женщина, и все ей рассказал. Он показал ей нож, единственное оружие, которым мог защищать ее. Она поискала по комнате и нашла железную кочергу. Юноша распустил свой пучок на голове, женщина расплела косы, и они сплели волосы в единую косу. Затем легли вместе в постель, сжимая в руках каждый свое оружие. И когда холостяки с грубым смехом и шутками распахнули дверь и втолкнули того, кто всех обыграл в карты, он увидел, что в комнате ярко горит лампа и лежат двое, сплетясь волосами голова к голове. Увидел мужчина и нож в руке парня, и кочережку у женщины. По их глазам понял, что они готовы на все, и отступил. Другие рудокопы тоже заходили, смотрели на них и уходили, не трогая их, потому что им было ясно, что парня все равно не оттащить от женщины и его придется убить, чтобы овладеть ею. На это же никто из них не решился.
Так и пролежали они всю ночь, до утра, сжимая в руках железо, пока не пришел муж женщины. Увидев его, холостяки рудокопы так и покатились со смеху, потому что выглядел он как последний бродяга. Он не стриг своих волос и не собирал их в узел, у него была дикая борода, опаленная над кострами. Рудокопы решили, что такой дурень недостоин быть мужем красивой женщины, и хотели силой отбить ее. Пока они совещались, парень подпер колом дверь и велел своим родственникам скорее уходить. И они бежали, не выходя на твердую дорогу, потому что боялись погони.
Муж шел впереди, взбираясь с горы на гору, а жена с ребенком на спине едва поспевала за ним на своих израненных ногах. И вот они оказались у реки. Тут женщина застонала и опустилась на землю, не в силах идти дальше. Тогда муж подошел к ней и положил на ее колени сухую лепешку.
— Это все, что я заработал за все эти годы, — сказал он горестно.
И он повернулся и стал уходить. Жена смотрела вслед, держа в руке лепешку, а он уходил все дальше и дальше. И тогда она окликнула его. Он остановился и крикнул ей издали:
— Иди вниз вдоль реки, там село! А обо мне забудь, жена, я не могу прокормить даже себя одного!
И он полез на гору, хватаясь за корневища и траву, как зверь на четырех ногах, а жена звала его, причитала и плакала, и ребенок заплакал, проснувшись, а он уходил, не оглядываясь. Немалые деревья, всегда покорно дающие срубить и распилить себя на куски, вдруг стали размахивать ветвями, как руками, и хлестать его по лицу. С ветки на него бросилась белка, обычно смышленая и веселая, а теперь свирепая и обезумевшая от ярости. Она метила вцепиться ему в нос по своей боевой повадке, но он успел отмахнуться от нее, а когда она вновь кинулась, то убил белку. Сорока летела за ним не отставая, садилась на ветку и плевала ему на голову. А он бежал, бежал вперед, и крик жены преследовал его, и он зажимал себе уши.
Она превратилась в лесной дух, появлялась перед людьми всегда в белом, с ребенком на руках, и выводила из леса всех заблудших.
А он превратился в черного ночного духа, тоскливого и угрюмого, и настигал тех, кто нечаянно уснет на земле под открытым небом. И в кого вселится он, тот уже перестает жалеть кого бы то ни было, кроме себя, бросает семью, детей, и от такого человека людям одна лишь морока.
ПОЖАРНИКИ ЗАХОТЕЛИ ПИВА
Начальник городских пожарников, некто Бут, и его подчиненный Витька Бурсой пили водку. Лодка с выключенным мотором тихо качалась на малой волне у берега. После рыбалки Бут и его солдат решили отдохнуть в свое удовольствие, спрятавшись от жен на Камароне.
До Хок-ро сидел под стеною дома и тыкал непослушной иглою в порванный резиновый сапог. В дом он не ушел потому, что ему было все равно, что делают те, на песке. Он сидел в тени, кепку с головы снял и положил рядом со вторым сапогом. Вдруг увидел он, как толстый Бут оглянулся через плечо на него, а Витька Бурсой, враг старика, склонился вперед и стал что-то говорить начальнику. Бут важно сбычился, взмахнул рукою и что-то крикнул. До Хок-ро понял, что это зовут его. Но старик сделал вид, что не слышал, и остался на месте. Тогда Витька Бурсой поднялся и, загребая босыми ногами песок, направился к старику. Он приблизился, сел рядом и вроде бы с большим вниманием стал следить за тем, как идет ремонт сапога. Грудь пожарника и ноздри его глубоко дышали, источая винный дух. Наклонившись к старику, он заговорил:
— Обижаешь меня, старик! Ух, как обижаешь! Думаешь, что я украл твои гроши. А можешь ли понять, темная голова, что не трогал я твоих грошей? На кой они мне, подумай. У меня лодка, мотор «Вихрь», я рыбу ловлю, побогаче тебя буду. А на большой капитал Витька никогда не рыпнется, понял?
Но старик ничего не понял, он лишь уколол нечаянно палец и оттого страшно ожесточился. Сгоряча ему показалось, что пожарник выпил вина и теперь дразнит его, что так ловко сумел стащить деньги. У До Хок-ро от гнева сами собою сжались кулаки, он еще раз глубоко укололся. Выдернув иглу из пальца, он замахал рукою в воздухе, неприязненно косясь на пожарника. На пальце сверкнула алая кровь.
— Ты пососи кровь, — советовал Бурсой, указывая на ранку, — А не то паутиной залепи… У меня есть жена, — продолжал он, — Нинка моя, да две дочки. И совесть Витька Большое еще не потерял. Так вот: пускай лодка в море потонет, а девки мои по миру пойдут, если я украл у тебя деньги. Понял? — сердито закопчил он.
До Хок-ро сидел, глядя на раненый палец: как набухает на нем, а затем падает па песок кровь, мгновенно свертываясь в темные шарики. И старик удивлялся, что кровь его такая же алая и свежая на вид, как и в молодости. Похоже, что она не постарела вместе с ним.
— Говорят тебе, не брал я денег, худой ты старик! — сердился пожарник. — Бог ты мой, да ведь он же день и ночь думает, что я вор! — волновался он. — Проклятый старина!
Старик сунул окровавленный палец в сухой песок и посмотрел в упор на врага. Тот смотрел в то место, куда сунулся стариков палец. До Хок-ро закрыл глаза, как бы впадая в сон, и тихо подумал: «Хотя ты и украл мои деньги, но теперь-то мне наплевать. Сердце мое остыло…»
Когда же он открыл глаза, рядом с ним оказался пожарный начальник Бут. Выпятив большой розовый живот с выпуклым пупом на его вершине, Бут стоял перед стариком и говорил, нарочно ломая речь:
— Старик, твоя что тут делай?
— Ладно, не пугай его, Леонтьич, — заступился Бурсой. — Живет же такой человек на свете… эх! И еще думает, что я вор…
— Раз он так думает, то я должен с ним побеседовать, — вызвался Бут и внушительно продолжал, обращаясь к старику: — Ты почему здесь живи? Кто разрешил? Завтра я присылай бригаду и твою хибарку ломай-ломай, ясно?
— Отвали, Леонтьич, — увещевал Витька своего начальника, — ты его не дразни, он и так напуганный, как хорек. А ведь лучший друг мне был, пока не засволочился!
— Друг, говоришь? — словно бы удивился Бут и высоко воздел густые брови. — Тогда… — сказал он задумчиво, — надо послать его за пивом. Га?! — вскрикнул дюжий Бут и ошеломленно захохотал.
Он протянул старику синюю денежную бумажку и строго проговорил:
— Пиво. Пиво, понимай твоя?
До Хок-ро давно уже все понял. Толстый офицер пожарников желал веселиться дальше. Ему, видимо, захотелось пива. И придется теперь, конечно, идти за этим пивом. А вдруг Бут и впрямь пришлет рабочих, чтобы они сделали «ломай-ломай» на Камароне. Масико уехала, сказала, что вернется лишь к концу лета, куда девать всю морскую капусту, сушеную траву и шиповник-ягоду? Нет, начальство сердить не надо. Ведь в круглом глазу Бута как бы приплясывает маленький огненный демон…
Ах, если бы тут был его больной сосед, он бы поговорил с пожарниками и все уладил. Но тот с утра ушел куда-то к Чайкино, глядя на ходу в сторону моря. Что ж, придется теперь за все отвечать одному До Хок-ро.
Так и влез он в непочиненные свои сапоги и захлопал ими по тропинке. Выходя с Камарона, он оглянулся и увидел, как Витька сидит на песке, а дюжий Бут стоит над ним и хохочет во всю глотку, держась за живот.
Вскоре стали попадаться навстречу отдыхающие у моря люди. Два парня садились в мотоцикл с коляской. Они укатили на вихляющей и грохочущей по дороге машине, подняв тучу пыли, и До Хок-ро шагов двести ругал их, пока пыль не рассеялась вокруг него. Деньги он держал в руке, боясь потерять, то и дело подносил кулак к лицу и смотрел, цела ли бумажка. От пота, пыли и жары ему захотелось воды — умыться бы и попить. Он пошел бы побыстрее, но рваный понизу сапог выворачивался вбок и проклятая скользкая нога выскакивала прямо на землю.