Чтение онлайн

Vissi d’arte. Vissi d’amore. Она помнила эти слова. Первые звуки разорвали тишину, встречающую свободный микрофон. Простота чарующей мелодии завладела миром. Ее голос поднимался вверх, пользуясь случаем, как солдат, как дезертир, храбро стоящий перед шеренгой расстрельной команды. Напряженность нарастала. А голос поднимался все выше и выше вырываясь из глубин щемящей тоски.

Она прошла весь путь до конца, не выведя из строя микрофон. Червяк ползал по клавишам, аккомпанируя с онанистическим блеском, но едва ли понимая, что он играет. Сущность арии в медленном плавном течении. В голосе, как говорят певцы. Есть что-то смешное в попытке запеть после стольких лет, но это менее смешно, чем синхронное открывание рта, и, очевидно, более приятно для слуха. Несмотря на все недостатки пения, ее голос был живым, и она была женщиной. Богу Богово. Ее голосовые связки возродились из небытия. В попытке взять высокую ноту они выдают довольно резкий звук. Скорее похожий… на крик.

Аудитория ошеломлена полученным эффектом. Посетители встают, устраивая ей овацию, у Барбары создается впечатление, что они принимают ее за мужчину. Как это оскорбительно! Но как воодушевляет пение, прекрасная музыка, даже исполненная не лучшим образом. Никто, похоже, не думает о том, как они отвратительны в постели. Почему считается, что только виртуозы способны наслаждаться музыкальным оргазмом. Хорошие музыканты слишком заняты практикуя, чтобы понимать, как хорошо все может быть, даже если исполняется плохо. Червяк по-прежнему скользил по клавишам, греясь в звуках аплодисментов. Магнитофонной ленте нанесен сокрушительный удар. Власть живой музыки бесспорна. Прежде чем появились радио и телевидение, люди устраивали дома собственные представления, бесспорно дилетантские, но исполненные вживую для всех и друг для друга. Они выходили посидеть в аудитории, даже если это был местный бар, чтобы послушать, как какой-то ирландец орет в свою кружку с пивом. Или как воет бабушка.

Барбара воспротивилась вызову на бис. Она многие годы не вдыхала столько кислорода, у нее закружилась голова. Она проковыляла назад, к своему столу, как раз вовремя, чтобы получить свежий «Мартини». Официант, улыбаясь, с обожанием смотрел на нее, искренне пораженный, — он считал, что должен благодарить судьбу за то, что ему повезло присутствовать при рождении новой звезды.

— Вы грандиозны, — пылко говорит он, — вы им понравились. Мне не приходилось видеть, чтобы толпа так аплодировала, с тех пор как мисс Ликуидити упала со сцены. Вы действительно им понравились.

— А почему вас это удивляет? — сказала примадонна. — Что еще, кроме любви и восхищения, вы могли ожидать от аудитории, полной мужчин, жаждущих женственности.

Одураченный смешной подделкой вдруг получает что-то настоящее. Действительно, никакая фальшивая примадонна после этого не посмеет привлекать к себе внимание. По радио звучит подходящая мелодия, какая-то народная лирическая песня о женщинах, подвергающихся унижениям, о женщинах, которых мужчины перевели в низшую категорию. Это решает вопрос о том, что любой мужчина видит в женщине. Свою мать в качестве проститутки? Барбара возмущена, но потом смиряется. Это лучше, чем быть игнорируемой. Куда она еще могла пойти в последние пятьдесят лет, где ей устроили бы овацию?

К ее столику приблизился мужчина, похожий на пирог, и представился владельцем заведения по фамилии Меррей.

— Послушайте, мэм, если вы хотите, то можете петь здесь у меня один вечер в неделю. Я дам вам целый вечер. Я как раз ищу кого-нибудь на вечер пятницы, с тех пор как с мисс Ликуидити произошел несчастный случай.

— Это было ужасно. — Червяк изобразил сочувствие. — Неужели она больше не вернется?

— Нет-нет. Ей необходимо новое бедро.

— Вместо старого?

— Да-да. Эта сука нуждается в операции.

— В самом деле? — Червяк изобразил беспокойство. — Я всегда сомневался, насколько усердно она работает. Она выкладывалась полностью?

— Она пыталась. — Меррей пожал плечами. — Она говорит, что не может взять глубокое дыхание.

— Какого черта, кем она себя считает?

— Генетической женщиной.

— В самом деле? — раболепствует Червяк.

— Да-да. Они просто загоняют это внутрь. Или выворачивают наружу.

— Мне это напоминает воспаленную простату. Речь идет о болезненном мочеиспускании.

— Послушай, чувак, насколько я понимаю, если манда имеет манду, то она — манда.

Барбара прислушалась к болтовне гомосексуалистов, задаваясь вопросом, что такое концентрированное женоненавистничество должно сделать с ней, с существом ее пола, и что все это означает, если вообще что-нибудь означает. Когда она отсылает себя и лиц одного с ней пола к их гениталиям, это предполагает очищение, граничащее с катарсисом. Здесь же льется вонючая блевотина. Она не чувствовала себя настолько любимой и настолько ненавидимой никогда в жизни. Тем более одновременно.

Ей нужен был новый напиток или профессия, но здесь она почувствовала себя отравленной новым бесстыдным ощущением. Как «Мартини», приправленный цинизмом, это было пронзительное исступленное самовыражение. Этот невероятный вечер соединил в себе возвышенное с порочным. Она просто оказала поддержку Червяку. Что бы там ни болтали о Пуччини и Шер и о большом успехе, ожидающем их обоих в королевстве дрэга. Она не заблуждается относительно своего будущего и будущего своих песен. Но если она жила для искусства, жила для любви, то почему бы не попробовать снова? Ей в голову пришла та же мысль, которая преследовала ее на разных языках в течение нескольких последних недель, пока она делала попытки обновить свою жизнь, на этот раз она звучала по-итальянски. Perche no? Почему нет? Что она утратила, за исключением своей молодости?

Итак, плохо поющая домохозяйка принимала решение последовать примеру многочисленных музыкальных комедий и вернуться на сцену. Опера, похоже, ей не подойдет. Если она хочет самовыражаться, то почему бы не испытывать при этом радость? Там все пронизано трагедией, но она не хочет ограничивать себя этими рамками. В музыке отчаяния и всевозможных страданий не больше, чем в самой жизни. С ее вокальными возможностями она могла бы попробовать себя в каком-то виде легкой музыки, лишь иногда своим пением напоминая аудитории, насколько печальна жизнь. Червяк предложил ей репетировать раз в неделю у него на квартире, которая оказалась недалеко от того места, где она поселилась. Но в этом нет никакого совпадения. Он переехал туда, когда там еще было своего рода гетто, и только «бедный белый хлам» мог позволить себе украшать собой окрестности, прежде чем такая идея пришла в голову «богатого белого хлама». Он нашел там языческое многообразие чувств. Сладострастные огоньки, томящиеся по кому-то, имеющему плохую репутацию. Он может научить ее петь огненную сальсу. Или лучше он будет заниматься с ней блюзами.

— Я не пою блюз, дорогой, — возразила она.

— Но тебе следовало бы это делать, милашка, — настаивал Червяк.

— А тебе следовало бы аккомпанировать на губах, дорогой.

— Я так и делаю, милашка.

«Мы не можем продолжать в таком духе», — подумала она. Обмениваться подобными язвительными репликами, пока кто-то из них не будет достаточно уязвлен?.. Ее каблуки слишком острые, а откормленные червяки быстро лопаются.

В конце концов, она встретила достойного противника. Но не этого она хотела. Она предпочла бы встретить принца: высокого, темноволосого, красивого, а вместо этого получит прекрасную музыку вместе с жабой. И это все во имя любви. Любви к искусству, которая проявляет себя во всевозможных профессиях. Успех в цирке, временная замена больного гермафродита. Работа, хотя никто пока не предложил ей никаких денег. Надо думать об этом как о благотворительной деятельности, менее выгодной, чем грудное вскармливание. Прежде чем ей в голову пришла мысль о ее собственном достоинстве, она приняла предложение без всяких вопросов, кроме одного, в котором был ответ на все: а какого черта нет? Куда серьезнее казался вопрос, будет ли смех в порядке вещей, не придется ли ей обвинять себя с соответствующим самоунижением. Ей не нравится публичная демонстрация неуверенности, заставляющей клоунов выглядеть печальными, она не хотела быть пародией на что-то, чем не является, и тем более на саму себя. Выздоравливая от своей прошлой абсурдной жизни, она более чем когда-либо отказывалась смеяться над собой или над смехотворными людьми вокруг нее. Вместо этого она будет кудахтать. Молча.

Таким образом, бабушка становится королевой, королевское звание все-таки оскорбляет немного меньше, чем домашнее. Компромисс, который надо принять, более сомнительный, чем исполнение роли просто женщины. Ее невероятный негативизм не оставляет ей иного выбора, кроме как чувствовать уверенность в отрицании. Отрицание норм обычной жизни вело ее вниз странной извилистой тропинкой, и она не переставала себя спрашивать: правильное ли это направление, или любое из них ведет к реальности? Но ничего реального не существует. Тем более в караоке-баре, где переодеваются в одежду противоположного пола. И в реальном мире тоже нет ничего реального.