Чтение онлайн

Однако я в затруднении и не могу представить себе, какие слова в конце концов мне употребить для того, чтобы показать, что я принял правильное решение. Ведь будет очень стыдно, если я, так расписав доблести Агамемнона, не упомяну ни об одном из тех подвигов, которые были им совершены. Мои слушатели сочтут, что я похож на тех, кто вечно похваляется и говорит все, что вздумается. Но я также знаю, что упоминания о делах, выходящих за пределы темы, не одобряют, так как считается, что это вносит путаницу; многие этим злоупотребляют, но еще больше людей, порицающих ораторов, выходящих за рамки темы. Поэтому я боюсь, чтобы и мне не вызвать неодобрения. И все же я предпочитаю помочь тому, кто, так же, как и я, многое испытал и не достиг славы, которую ему следовало получить. И хотя этот человек в свое время был источником величайших благодеяний, его восхваляли меньше, чем тех, кто не совершил ничего достойного упоминания.

В самом деле, чего недоставало этому человеку, слава которого была так велика, что если бы все совместно стали искать большую, то никогда бы не смогли найти? Только он один удостоился чести стать предводителем всей Эллады. Был ли он избран всеми или сам завладел властью, я не могу сказать. Как бы это ни произошло, он не оставил возможности превзойти себя в славе даже тем, кто отличился в каких-нибудь других делах. Хотя Агамемнон и обладал такой большой властью, не было случая, чтоб он причинил зло какому-либо из эллинских городов. Он был настолько далек от того, чтобы поступить с кем-нибудь несправедливо, что застав эллинов в состоянии раздоров и многочисленных войн, избавил их от всего этого; приведя в порядок прежде всего наиболее важные дела, он не оставил без внимания ни одного дела, полезного для других, но, объединив войско, повел его против варваров. Среди прославившихся и в его время и в более поздних поколениях никто не возглавлял более славного и более полезного для эллинов военного похода. Но хотя Агамемнон и свершил такие великие подвиги и подал другим столь прекрасный пример, он не прославился так, как ему это подобало, по вине людей, которые ловкий обман ценят выше, чем подлинные благодеяния, а ложь — больше, чем истину. В самом деле — такой великий человек имеет славу меньшую, чем те, кто даже не осмелился ему подражать.

Однако Агамемнону можно воздать хвалу не только за эти деяния, но и за другие подвиги, совершенные им в то же время. Ведь он достиг такого величия, что уже не довольствовался возможностью набирать воинов в любом количестве из числа простых людей каждого города. Он убедил и царей, которые в своих владениях распоряжаются, как хотят, и повелевают другими, поступить к нему под начало, следовать за ним, на кого бы он их ни повел, выполнять его приказания и, отказавшись от образа жизни, свойственного царям, вести жизнь военную. Он убедил их также переносить опасности и воевать не ради своего отечества и царской власти, но — на словах — ради Елены, жены Менелая, на деле же — ради того, чтобы Элладе больше не приходилось терпеть от варваров ни подобных оскорблений [176] , ни тех страданий, которые обрушились на нее прежде, при захвате Пелопом всего Пелопоннеса, Данаем — города аргосцев, Кадмом — города фиванцев [177] . Кто иной, кроме человека с его природными данными и могуществом, смог бы заранее так ясно все обдумать и воспрепятствовать повторению подобных событий? Те деяния Агамемнона, о которых я сейчас расскажу, правда, менее значительны, чем его подвиги, о которых было сказано прежде, но зато они важнее и больше заслуживают упоминания, чем те, которые часто прославлялись. Дело в том, что войско, собранное из всех греческих городов, было столь многочисленным, как только это возможно. В этом войске было немало воинов, ведущих свое происхождение от богов, а также рожденных самими богами. Они были настроены иначе, чем большинство, и замышляли не то, что остальные, но были полны гнева и злобы, зависти и честолюбия. И все же Агамемнон десять лет держал войско в повиновении — и не высоким жалованьем или щедрыми денежными тратами — именно так все теперь господствуют. Агамемнон сохранял власть тем, что выделялся умом и уменьем содержать воинов за счет врага; но самой главной причиной было общее мнение, что он всегда найдет для спасения других лучшее решение, чем они сами для собственного спасения. Не меньшее восхищение, однако, должно вызывать и завершение всех этих подвигов. Ведь то, что он совершил, вполне очевидно, ничуть не хуже и не менее достойно, чем те его деяния, о которых было рассказано прежде. Хотя он только на словах вел войну с одним городом, а на деле со всеми, кто населяет Азию, и хотя ему угрожали и другие многочисленные племена варваров, он не пал духом и не прекратил войну до тех пор, пока не поработил город человека, осмелившегося нанести оскорбление Элладе, и не положил предел наглости варваров.

Я знаю, что рассказал о доблести Агамемнона слишком пространно. Я знаю также, что если рассматривать каждый из этих многочисленных подвигов в отдельности с тем, чтобы выяснить, какой из них можно опустить, никто ничего не осмелится удалить. Но если прочесть их все подряд, то меня упрекнут в том, что я говорю много больше, чем это необходимо. Если бы я впал в многословие незаметно для самого себя, то мне было бы стыдно, что, пытаясь писать о том, о чем другие бы даже не посмели, я отнесся к этому делу сто, ль безответственно. Ныне же я понимаю яснее, чем те, кто осмелится меня бранить, что многие будут осуждать меня за это многословие. Но я все же счел не столь ужасным, если кому-нибудь покажется, что, согласно его мерке, я пренебрег надлежащими нормами. Будет гораздо хуже, если я, рассказывая о таком великом человеке, не упомяну какое-нибудь из тех достоинств, которые ему присущи и о которых мне следовало сказать. Я полагал к тому же, что у самых образованных слушателей заслужу одобрение, если, говоря о добродетели, буду больше заботиться о том, чтобы сказать о ней достойно, чем о соразмерности отдельных частей моей речи. Я уверен, что неправильное построение этой речи нанесет урон моей славе, но зато правильная оценка подвигов будет полезна тем, кому воздается хвала. Я предпочел справедливость собственной пользе. Такие взгляды можно было бы найти у меня не только в отношении того, о чем теперь идет речь, но также и во всех подобных случаях. Ведь совершенно очевидно, что и среди моих учеников те, кто славится своим образом жизни и своими делами, радовали бы меня гораздо больше тех, кого считают искусными в речах. И все же, если мои ученики хорошо произнесли речь, это приписывают мне, даже если я и не оказывал никакой помощи. А за удачные поступки каждый хвалит тех, кто их совершил, даже если всем известно, что они были сделаны по моему совету.

Но я уже не понимаю, куда меня занесло. Держась того мнения, что всякий следующий вопрос должен непосредственно примыкать к уже изложенному, я слишком удалился от основной темы. Теперь же мне ничего другого не остается, как только, попросив снисхождения к моей старости за забывчивость и многоречивость, которые обычно появляются в таких преклонных годах, возвратиться к тому месту моей речи, после которого я впал в это многословие. Я полагаю, что уже заметил, где отклонился в сторону. Я возражал тем, кто упрекает наш город в несчастьях Мелоса и других, таких же незначительных городков; я не утверждал, что по отношению к ним не было совершено несправедливости, но доказывал, что те, кого так высоко ставят мои противники, разрушили и большее число, и более значительные города. Вот тут-то я и заговорил о доблести Агамемнона, Менелая и Нестора; я не сказал ничего неверного, но задержался на этом дольше, чем следует. Я поступал так потому, что, на мой взгляд, нет преступлений, которые покажутся ужаснее, чем злодеяния людей, осмелившихся разрушить города, породившие и вскормившие таких великих мужей; об этих мужах даже и теперь можно было бы сказать много прекрасных слов. Но задерживаться так долго на одном этом преступлении все же бессмысленно: словно нет других примеров суровости и жестокости лакедемонян. В действительности таких примеров существует великое множество. Лакедемоняне ведь не удовольствовались тем, что причинили зло этим городам и таким великим мужам; они совершили несправедливость и по отношению к людям, которые имели с ними общее происхождение, проделали совместный поход и приняли участие в одних и тех же опасностях. Я говорю об аргосцах и мессенцах. Ведь лакедемоняне пожелали причинить им те же несчастья, что и другим; осаду мессенцев они не прекратили до тех пор, пока не изгнали их из страны, с аргосцами же лакедемоняне еще и теперь воюют, преследуя ту же цель. Было бы нелепо, если, перечислив их преступления, я бы не вспомнил то, что они сделали с Платеями. На земле платейцев лакедемоняне вместе с нами и с другими союзниками расположились военным лагерем; выстроившись в боевом порядке против персов [178] и совершив жертвоприношение тем богам, которых почитали фиванцы, мы освободили не только тех эллинов, которые сражались с нами заодно, но и тех, кого варвары вынудили выступить вместе с ними. Из всех беотийцев одни только платейцы были нам помощниками во всех этих делах. И этих-то платейцев немного времени спустя лакедемоняне в угоду фиванцам, осадив, принудили сдаться и перебили их, за исключением тех, кому удалось скрыться. Совсем не так, как спартанцы, вел себя наш город в отношении платейцев. Спартанцы посмели причинить такое ужасное зло благодетелям Эллады и своим союзникам, наши же предки тех мессенцев, которые спаслись, поселили в Навпакте, а платейцам, оставшимся в живых, предоставили гражданские права и поделились с ними всем, что имели. Так вот, даже если бы нам нечего было больше сказать об этих двух городах, то и на основании приведенных примеров легко представить себе образ действий каждого из них; легко понять также, какой из этих городов разрушил и большее число, и более значительные эллинские города.

Я замечаю, что состояние, в котором я сейчас пребываю, противоположно тому, о котором было сказано прежде. Тогда я по ошибке уклонился от темы и впал в забывчивость. А теперь я ясно сознаю, что не сохраняю ту сдержанность, которая была свойственна моей речи, когда я начал ее писать, но пытаюсь говорить о таких делах, о которых и не собирался упоминать. Я сознаю также, что настроен более дерзко, чем мне это свойственно, и что я не в силах справиться с потоком слов из-за обилия тем, которые на меня нахлынули. Все же мне захотелось высказаться откровенно, и язык у меня развязался, да и тему для своей речи я выбрал такую, что мне и неудобно и невозможно не упомянуть те события, на примере которых можно показать, что наш город имеет большие заслуги перед эллинами, чем город лакедемонян; нельзя умолчать и о других бедствиях, которые постигли эллинов и о которых еще не говорилось; следует показать также, что наши предки лишь позднее научились тем злодеяниям, которые лакедемоняне свершили первыми; другие же преступления только лакедемонянами и были совершены.

Большинство обвиняет оба города в том, что под предлогом опасности борьбы с варварами ради спасения эллинов они не позволили эллинским городам сохранить независимость и распоряжаться своими внутренними делами так, как каждому из них было полезно. Напротив, они поработили их, поделив между собой, как пленников, захваченных на войне, и поступили подобно людям, которые, возвращая свободу чужим рабам, заставляют их прислуживать себе. Но в преступлениях, о которых идет речь, и в преступлениях, еще более многочисленных и более тяжелых, виноваты не мы, но те, кого сейчас противопоставляют нам в речах, и кто в другое время противостоял нам во всех делах. Ведь никто бы не смог доказать, что наши предки в те отдаленные и бесконечные времена стремились властвовать над каким-либо городом — большим или малым. Лакедемоняне же — все это знают — с того времени, как пришли в Пелопоннес, только тем и заняты; они стремятся лишь к полному господству над всеми или по крайней мере над пелопоннесцами. Некоторые люди упрекают оба наши государства в раздорах, кровопролитиях и государственных переворотах. Но ведь оказалось бы, что это лакедемоняне наполнили все города, кроме самых незначительных, именно такими бедами и несчастьями. А о нашем городе никто бы не посмел сказать, что до несчастья, случившегося в Геллеспонте [179] , он совершил что-либо подобное в отношении союзников. Но вот после того, как лакедемоняне, став вначале повелителями эллинов, затем снова лишились власти, при этих обстоятельствах, когда восстали остальные города, двое или трое из наших стратегов — не буду же я скрывать правду — причинили зло нескольким городам. Стратеги надеялись, что если они будут подражать действиям спартанцев, то смогут лучше удержать эти города в повиновении. Так что было бы справедливо, если бы все обвинили лакедемонян, как зачинщиков и учителей в такого рода делах, наших же предков простили бы, как учеников, которые ошиблись в своих надеждах и обманулись в том, что им было обещано.

Наконец, вспомним о том, что лакедемоняне свершили одни и по собственному почину. Кто не знает, что у нас общая вражда к варварам и к их царям? Так вот, вовлеченные во множество войн, не раз испытывая большие бедствия, в то время как нашу страну опустошали и разоряли, мы никогда еще не устремлялись к дружбе и к союзу с варварами. Напротив, мы всегда ненавидели варваров за их злоумышления против эллинов даже больше тех, кто в тот или иной момент причинял нам зло. А лакедемоняне и не претерпев никаких бедствий и не боясь того, что им предстоит их испытать, дошли до такой алчности, что уже не довольствовались властью на земле. Они так стремились к власти на море, что в одно и то же время склоняли к отпадению наших союзников, уверяя, что освободят их, и вели переговоры с царем о дружбе и союзе, обещая передать ему всех эллинов, живущих в Азии. Но хотя лакедемоняне принесли обеим сторонам клятву верности, они, одержав над нами победу, поработили эллинов, которых поклялись освободить, хуже, чем илотов; царя же они отблагодарили тем, что убедили его брата Кира, хотя он был младшим, претендовать на царскую власть. Снарядив Киру войско и поставив стратегом Клеарха, они послали это войско против царя. После того как все предприятия лакедемонян потерпели неудачу, когда стало ясно, к чему они стремились, и все их возненавидели, они были ввергнуты в войну и такие внутренние смуты [180] , какие и полагаются тем, кто причинил зло и эллинам, и варварам. Не знаю, есть ли необходимость дольше останавливаться на этом. Следует, как мне кажется, еще сказать разве лишь о том, что лакедемоняне были побеждены в морской битве мощью царя и стратегическим искусством Конона [181] и заключили мир на таких условиях, позорнее и постыднее которых трудно найти [182] . Этот мир полностью пренебрегает интересами греков и противоречит тому, что рассказывают некоторые ораторы о добродетелях лакедемонян. Ведь, когда царь сделал лакедемонян господами эллинов, именно они попытались лишить его царской власти и всего богатства; а после того как царь, одержав победу в морском сражении, усмирил их, они же передали ему во власть не какую-то малую часть эллинов, но всех, живущих в Азии, четко записав в договоре, что царь может распоряжаться ими, как только захочет. И они не постыдились заключить подобное соглашение о тех людях, в союзе с которыми они одолели нас, стали повелителями эллинов и возымели надежду завладеть всей Азией. Запись подобного договора они и сами выставили в своих храмах и союзников вынудили сделать это.

Я не думаю, чтобы другие пожелали слушать о прочих деяниях лакедемонян. На их взгляд, возможно, довольно и сказанного, чтобы понять, как поступал по отношению к эллинам каждый из двух городов. Я же как раз иначе к этому отношусь и считаю, что тема, которую я выбрал, нуждается во многих других доказательствах, особенно в таких, которые заранее покажут глупость тех, кто попытается возражать против того, что уже было сказано. Я полагаю, что легко найду эти доказательства. Среди людей, одобряющих все деяния лакедемонян, самые лучшие и наиболее разумные будут, я полагаю, хвалить государственное устройство Спарты и выскажут о нем то же мнение, которого держались и прежде. Что же касается действий Спарты по отношению к эллинам, то они согласятся с тем, что было сказано мною. Есть и другие сторонники Спарты, которые ничтожнее не только этих лучших, но и большинства. Эти ни о каком другом деле неспособны сказать ничего сносного, а о лакедемонянах они просто не в состоянии молчать; они рассчитывают на то, что, воздавая спартанцам преувеличенные похвалы, получат такую же славу, как и те ораторы, которые, по общему мнению, и способнее, и лучше их. Подобные люди, узнав все подготовленные противником доводы и не будучи в состоянии возразить ни на один из них, сразу же обратятся, как я полагаю, к обсуждению государственного устройства. Сравнивая спартанские порядки и здешние и главным образом благоразумие и повиновение спартанцев с нашим небрежением к общественным делам, они на этом основании будут превозносить Спарту. Люди рассудительные, конечно, сочтут подобную попытку бессмысленной. Ведь я и не ставил своей целью рассматривать различные формы государственного устройства, но стремился показать, что наш город имеет гораздо больше заслуг перед эллинами, чем город лакедемонян. Если они опровергнут какой-нибудь приведенный мной довод или назовут другие общие дела, в которых спартанцы были бы лучше нас, то, естественно, заслужат похвалу. Если же они попытаются говорить о том, о чем я даже не упомянул, все с полным основанием сочтут их тупоумными. Тем не менее, поскольку я думаю, что главное внимание они как раз уделят рассуждению о формах правления, то и я не откажусь высказать свое мнение о государственном устройстве. Ведь я рассчитываю показать, что в этом отношении наш город еще более выгодно отличается, чем в тех делах, о которых уже говорилось.

Никто не подумает, что я сказал так о том политическом строе, который мы получили по принуждению [183] . Речь идет о политическом строе предков, от которого наши отцы устремились к ныне существующему порядку не из презрения к прежнему [184] , но в отношении всех прочих дел они признали более подходящим тот строй, а для достижения власти на море они считали более полезным этот. Захватив власть на море и хорошо ее организовав, наши отцы смогли дать отпор козням спартанцев и вооруженным силам всех пелопоннесцев; в то время наш город, одерживая по большей части над ними победу, был вынужден постоянно вести войну. Поэтому никто бы по справедливости не осудил тех, кто предпочел властвовать на море. Ведь наши отцы не обманулись в своих надеждах и не ошиблись ни в чем, ни в дурном, ни в хорошем, из того, что присуще каждому из двух видов власти. Они точно знали, что гегемония на суше поддерживается дисциплиной, воздержанностью, повиновением и другими подобными средствами, но эти средства непригодны для укрепления власти на море. Здесь нужны ремесла, связанные с флотом, и люди, умеющие водить корабли и привыкшие к тому, чтобы, потеряв все свое имущество, добывать средства к жизни, получая их от других. Совершенно очевидно, что с вторжением в наш город таких людей прежде установленный государственный порядок был нарушен. В благожелательном отношении к нам союзников также произошли перемены, когда мы, вначале дав им земли и города, вынудили их затем вносить налоги и подати с тем, чтобы иметь возможность платить жалованье тем самым людям, о которых я только что говорил. Но хотя наши предки прекрасно сознавали все то, о чем я только что сказал, они считали, что столь великому и столь славному городу полезнее и достойнее терпеть все эти бедствия, чем власть лакедемонян. В самом деле, поскольку представлялись только две возможности — обе не из приятных — правильнее было решиться на то, чтобы причинять бедствия другим, чем самим их претерпевать; незаконно править другими все же лучше, чем, избежав подобного обвинения, находиться в несправедливом рабстве у лакедемонян. То же самое выберут и предпочтут все разумные люди; лишь немногие среди тех, кто выдает себя за мудрецов, ответили бы на этот вопрос отрицательно [185] . Именно по таким причинам, столь пространно изложенным мною, наши предки предпочли государственное устройство, порицаемое отдельными людьми, тому, которое все восхваляют.

Теперь я скажу уже о том государственном устройстве, обсуждение которого я поставил своей целью, а также о наших предках. Я начну с того времени, когда еще не было упоминаний ни об олигархии, ни о демократии, когда и у варварских племен и во всех эллинских городах существовали монархии. Я предпочел начать издалека по следующим причинам. Прежде всего, я считаю, что у тех, кто претендует на доблесть, превосходство над другими должно было проявиться с самого возникновения. Затем, мне будет стыдно, если я, рассказав столь пространно о людях превосходных, но не имеющих ко мне никакого отношения, никак не упомяну о предках, которые так прекрасно устроили дела нашего города. Они настолько превосходили тех, кто располагал такой же властью, насколько наиболее рассудительные и добродетельные мужи отличались бы от самых диких и свирепых зверей. В самом деле, разве мы найдем какое-нибудь гнуснейшее и ужаснейшее преступление, которое не совершалось бы в других городах и особенно в тех, что и прежде считались величайшими и теперь слывут таковыми. Разве не совершались там многочисленные убийства братьев, отцов, друзей-ксенов? А кровавые убийства матерей, кровосмешения и рождение детей от тех, кем сами были рождены? Разве не замышляли там родители употребить в пищу собственных детей, разве дети не изгоняли своих отцов? Разве там не топили в море, не лишали зрения? Разве число страшных злодеяний не было там так велико, что у тех, кто имеет обыкновение год за годом представлять на сцене случившиеся прежде несчастья, никогда не будет в них недостатка?