Чтение онлайн

– Что ты?!

Потом раскрыл пошире, зажмурился и принялся смеяться так громко, что Терентий даже обиделся.

– Смешно вам, Игнат Давыдыч, - сказал он, - а я принужден после, как помру, в реке жить... Это мне неудобно.

Исправник отсмеялся, наконец, перекрестил себе сосцы, приосанился и воскликнул;

– Ах ты мошенник, как же ты без дозволения начальства с гадом столько лет живешь? Почему раньше не доложил?

– Совестно, Игнат Давыдыч, разве бы я пил, если бы не совестно.

– Где же ты ее поймал?

– Конечно, в реке, где они и водятся. Около плешивого камня, в яру, там их плавает видимо-невидимо.

– Слово на них знаешь?

– Какое слово, сама навязалась...

– Все-таки баба, значит?

– Да. Рыбу ловить я большой охотник. Закинешь крючок с наживой в реку и жди, вода как пустая, а глядь - и тащится со дна живая рыбина, даже руки трясутся. Так вот, плыву это я раз под вечер на лодке, гребу и пою, а позади леса тянется; мастер я был тогда романсы петь - дворянское, знаете, занятие, а к невежеству я еще не совсем привык. Вдруг дернуло за лесу - и лодка стала. "Не может быть, думаю, чтобы это рыба, - крючок за корягу задел". Стал я на корму, лесу вокруг руки обмотал, тяну и гляжу на дно. И вижу - на дне вот эдакая рыбина хвостом повела, повернулась и показала белое пузо. Обмер я. Левой рукой взял весло и стал к берегу подгребаться. А она видит, что хитрят, как потянула - я за лесой в воду и бухнулся. Вынырнул, а лодку отнесло. Поплыл я стоя к берегу, а лесу крепко держу; боюсь только, чтобы рыба ноги не отъела. И совсем за куст ухватился и уж коленку задрал, - как принялась она меня под микитки да под мышки пальцами щекотать. Я за куст держусь, а сам хи-хи, смеюсь, ха-ха, на всю реку, даже слезы проступили, и страшно, - понимаю, кто щекочет. Оглянулся и вижу: пальчики проворные по мне бегают; вот-вот под воду уйду, сил нет... Козел меня выручил - покойной бабушки Лукерьи, - любопытное было животное; видит - человек барахтается и не своим голосом кричит, подбежал, стал над водой, рога опустил да как топнет копытами... Русалка тут же и притихла: боится она козлиного духа. Вылез я кое-как, со страху лесу за собой тяну; иду, тяну, оглянулся, а над водой уж голова показалась, - такая красивая: брови подняла, рот, как у младенца... потом и по грудь вышла, и на берег лезет (крючок у нее в волосах запутался), и зовет тихонько: "Не беги, Терентий, возьми меня к себе". А мне куда бежать! Как дурак, стою перед ней; белая она, волосы, как пепел, от колен рыбьи ноги, а за ушками - красные жаберки, вроде сережек. "Уходи, - говорю ей, - ну, что тебе нужно, я не подводный житель".
– "Очень ты мне понравился, - отвечает и руки сложила, - возьми меня к себе, как жену. Я буду покорна". Тут у меня, конечно, в глазах помутнение пошло; поднял я камень, кинул в козла, чтобы перестал пугать; сам кафтан скинул, русалку обхватил, прикрыл кафтаном; она присунулась, будто кошка тихонькая, и в глаза глядит... И побежал я с ней по задам к себе...

Игнат Давыдыч со страхом слушал Терентия. На дворе давно настали потемки, молодежь разбежалась по домам, а в такой час, оборони бог, притащится кто-нибудь под окно из речки с рыбьими ногами...

– Ну, как же ты вообще?
– спросил Игнат Давыдыч и перед носом помахал пальцами.

– Вообще она женщина, - ответил Терентий, - добрая и тихая и жалеет меня нестерпимо. Только насчет пищи - сырую рыбу ест и меня к этому приучила. Жили мы очень хорошо. Раз я ей и говорю; "Что же, Мавочка, на тебе креста нет?" - "Нет и нет, отвечает, не нужен он мне; а будешь приставать - заплачу". А я опять про свое. "У тебя, говорю, ноги чертовы. Ну, виданное ли дело на рыбий хвост башмаки приладить". Она смеется. Пошел я и напился. И понял всю свою низость. Пришел пьяный домой, думаю - ушибу ее, брошу в реку, душу свою освобожу... А Мавочка мне и говорит: "Ты ведь меня убить пришел... Меня убить нельзя, а ты лучше разгляди меня". И показывается - бровки поднимает, повернется, то волосами вся прикроется, то примется за усы меня дергать и щекотать пальцем. Сел я на лавку и заплакал. Тут она мудрости меня начала учить. Да что мне в мудрости... Православный народ в царствие божие пойдет, а я в речку, ихним царем сидеть. У них такой обычай: состарится ихний царь, посылают они русалку покрасивее к людям выбрать нового царя. У них цари из людей, не кое-как, да!

– Ты, значит, о превышении власти толкуешь; ах, шельма, - сказал на это Игнат Давыдович, - вот я тебя. А паспорт у твоей животины есть?

– Паспорта у нее действительно нет, не полагается, Игнат Давыдыч.

– Теперь понимаю, отчего ко мне черти лезут, - продолжал исправник, раз в моем участке такое безобразие развелось. Кончено, всякий поверит, что с моего согласия эта гадость. Ах ты, Терентий, а еще я тебя пирогом накормил.

Терентий принялся благодарить и кланяться.

Игнат же Давидович раздумывал: оставить ему это дело (не хотелось трепыхаться после пирога) или нет, - как вдруг под столом в потемках вильнул ощипанный хвост.

Игнат Давидович быстро его схватил, посмотрел в ладонь - нет ничего, поднялся и приказал во весь голос:

– Веди меня к ней, властью приказываю! Повинуясь власти, повел Терентий Игната Давыдовича к себе по снегу вдоль улицы, над которой всходила ущербная луна.

На синеватый снег из окошек лился теплый свет, и когда одурелая чья-нибудь голова, подняв запотелую раму, высовывалась, клубом вылетал из окошка пар и веселый смех и топот танцующих девушек с кавалерами.

– Ах, шельмы распутные, погоди - пресеку это безобразие, - говорил Игнат Давыдович, держась за кушак Терентия, чтобы не свалиться, - а ну как, избави бог, ревизия нагрянет, что стану отвечать?
– в городе содом и бесовское действо.

Терентий же завернул в переулок и, став у занесенной сугробом двери, вынул ключик, отомкнул замок и сказал со вздохом;

– Пожалуйте, убедитесь...

Игнат Давыдович, постучав оснеженными валенками, нагнул под низким косяком голову, вошел в избу и тотчас в смущении сел у дверей на стульчик... Посреди пола на белой кошме лежала, подперев кулачком румяную щеку, русалка; в другом кулачке она держала мышь. Длинная спина русалки светилась, как раковина, под светом лампы в круге у потолка, темные волосы, в четыре косы, лежали на круглых плечах и кошме, а рыбьи зеленые ступни похлопывали.

Русалка подняла на исправника чернобровое лицо и, открыв зубы, засмеялась, отчего красные жаберки у нее за ушами оттопырились.

– Совестно, ушла бы за перегородку одеться, - сказал Терентий, стоя у печки с шапкой в руке.

Русалка медленно поднялась, не стыдясь подошла, переступая на лапках, к Игнату Давыдовичу и засмеялась в круглое его с красными усами лицо.

Игнат Давыдович сам ухмыльнулся, и бросило его в жар: а ну, как защекочет?

– Не дозволяется, - сказал он, - и вообще не указано насчет жительства...

Бормоча так, Игнат Давыдович вынул из варежки руку и пальцем потрогал русалкину грудь.

Русалка придвинулась и быстро пощекотала у него под бритым подбородком.

Губы у Игната Давидовича размякли, и он сложил их в трубку, норовя чмокнуть. На заплывшие глаза поползли веселые морщины, и он уже до половины сполз со стула, стараясь ухватить ловкую девчонку, как вдруг ударил его Терентий по рукам и, заслонив русалку, красный и злой, воскликнул:

– Не смей, не твое! Пожалуйте на улицу...

– Ты это меня ударил?
– спросил Игнат Давыдыч.

Русалка же опечалилась, глядя исподлобья.

Игнат Давыдович попятился к двери; Терентий напирал, сопя и косясь на топор. Тогда русалка схватила Терентия за руки и хотела покружить по избе...

Но Терентий крикнул:

– Не мешай, не я, так он со свету сживет.
– Толкнул русалку и нагнулся за топором.

Русалка отлетела, покрутилась и вцепилась в халат Игнату Давыдовичу.

А Игнат Давыдович пхнул ногой дверь и, подхватив русалку, с криком выбежал на улицу.

За ними выскочил и Терентий с топором, но от злости запутался в сенях, а когда, опрокидывая горшки и кадки, завернул, наконец, скрипя зубами, за угол на улицу, - вдалеке вдоль домов по снегу, залитому лунным светом, голубая, как тень, неслась русалка; за ней поспешал исправник, стреляя из пистолета и крича:

– Держи, держи!

Слыша выстрелы и крики, кинулся веселый народ к окнам, увидел завертывающего к реке исправника и Терентия с топором, и, так как в городе подобного никогда не случалось, повалил народ из теплых изб на мороз и на речку тесной толпой.

Когда же прибежали на речку, все увидели на льду около проруби исправника, который, раскинув шубу, глядел в черную воду, а напротив сидел Терентий, крутил головой и навзрыд плакал, не вытираясь.

Оба до того были пьяны, что их взяли под руки и развели по домам.

Исправник спал полторы сутки, крича во сне и колотя вокруг себя кулаками, а когда проснулся, вышел на площадь и всенародно объявил, что видел черта в образе бабы и гнался до реки, а баба нырнула смело в прорубь, и оттуда был голос: