Чтение онлайн

* * *

[IX—421] Шмальц. В своей критике проводимого Смитом различения между производительным и непроизводительным трудом этот немецкий последыш физиократии говорит (немецкое издание его книги вышло в 1818 году):

«Я только замечу… что проводимое Смитом различение между производительным трудом и непроизводительным трудом не следует рассматривать как существенное и очень точное, если принять во внимание, что вообще труд других людей производит для нас всегда только экономию времени и что эта экономия времени есть все, что составляет стоимость труда и его цену».

{Здесь у него путаница: дело обстоит не так, что экономия времени, вызванная разделением труда, определяет стоимость и цену вещи, а так, что за ту же стоимость я получаю больше потребительной стоимости, труд становится производительнее, так как в одно и то же время создается большее количество продукта; но, будучи отголоском физиократов, он, конечно, не может найти стоимость в самом рабочем времени.}

«Столяр, например, изготовляющий для меня стол, и слуга, который относит мои письма на почту, чистит мою одежду и достает необходимые мне вещи, — оба они оказывают мне услуги, совершенно одинаковые по своей природе: и тот и другой сберегают мне как то время, которое я должен был бы сам потратить на эти занятия, так и то время, которое я потратил бы на приобретение навыка и способностей к такого рода делам» (Schmalz. Economie Politique, traduit par Henri Jouffroy etc., 1826, томI, стр. 304).

У этого же бумагомарателя Шмальца {32} мы находим еще и следующее замечание, важное для понимания того, каким образом — например, у Гарнье — его система потребления (и экономической полезности

расточительства) увязывается с физиократией:

«Эта система» (система Кенэ) «ставит в заслугу ремесленникам и даже тем, кто только потребляет, их потребление на том основании, что оно содействует, хотя и косвенным образом, увеличению национального дохода, ибо без этого потребления потребленные предметы не были бы произведены землей и не могли бы, быть присоединены к доходу земельного собственника» (там же, стр. 321) [70] . [IX—421]

[VIII—358] Очень слабой и поверхностной стряпней является сочинение Ш. Ганиля «Des Systemes d'economie politique». Первое издание вышло в Париже в 1809 году; второе — в 1821 году (цитирую по этому последнему). Его вздорные разглагольствования непосредственно примыкают к Гарнье, против которого он полемизирует.

{Канар в «Principes d'economie politique» определяет «богатство как накопление избыточного труда» [71] . Если бы он сказал, что богатство есть труд, составляющий избыток сверх того, что нужно для поддержания существования рабочего как рабочего, то это определение было бы правильно.}

Исходной точкой служит господину Ганилю то элементарное положение, что товар является элементом буржуазного богатства, т. е. что для того, чтобы производить богатство, труд должен производить товар, должен продавать самого себя или свой продукт:

«При современном состоянии цивилизации труд известен нам только через посредство обмена» (назв. соч., том I, стр. 79). «Без обмена труд не может производить никакого богатства» (стр. 81).

Отсюда господин Ганиль тотчас перескакивает в меркантилистскую систему. Так как труд без обмена не создает буржуазного богатства, то «богатство проистекает исключительно из торговли» (стр. 84). Или, как он говорит дальше:

«Только обмен, или торговля, придает вещам стоимость» (стр. 98). На этом «принципе тождественности стоимости и богатства… основано учение о плодотворности всеобщего труда» (цит. соч., стр. 93).

Ганиль сам заявляет, что

[359] «торговая система», которую он называет простым «видоизменением» монетарной системы, «выводит частное и общее богатство из меновых стоимостей труда, независимо от того, фиксированы ли эти стоимости в долговечных и неизменных материальных предметах или нет» (стр. 95).

Таким образом, он возвращается к представлениям меркантилистской системы, подобно тому как Гарнье возвращается к представлениям физиократической системы. Его ни на что другое не годная болтовня весьма пригодна поэтому для характеристики меркантилистской системы и ее воззрений на «прибавочную стоимость», в особенности потому, что он выдвигает эти воззрения против Смита, Рикардо и т. д.

Богатство есть меновая стоимость; поэтому всякий труд, производящий меновую стоимость или сам имеющий меновую стоимость, производит богатство. Единственное слово, которое показывает, что Ганиль смотрит несколько глубже, чем другие меркантилисты, это термин «всеобщий труд» [travail general]. Труд отдельного лица, или, вернее, продукт его труда, должен принять форму всеобщего труда. Только таким путем продукт труда становится меновой стоимостью, деньгами. Фактически Ганиль возвращается к тому взгляду, что богатство, это — деньги; однако для Ганиля богатством являются уже не только золото и серебро, но и сам товар, поскольку он представляет собой деньги. Ганиль говорит:

«торговая система, или обмен стоимостей всеобщего труда» (стр. 98).

Последнее выражение нелепо: продукт есть стоимость как наличное бытие всеобщего труда, как воплощение этого труда, а не как «стоимость всеобщего труда», что означало бы: стоимость стоимости. Но предположим, что товар конституирован как стоимость, пусть он принял даже, если угодно, форму денег, проделал свой метаморфоз. Теперь он — меновая стоимость. Но какова величина стоимости данного товара? Меновыми стоимостями являются все товары. Этим они не отличаются друг от друга. Но что определяет меновую стоимость данного товара? Тут Ганиль не идет дальше самой грубой внешней формы явлений. Товар А есть большая меновая стоимость, если он обменивается на большое количество товаров В, С, D и т. д.

Совершенно верно направленное против Рикардо и большинства политико-экономов замечание Ганиля, что они, рассматривая труд, оставляют без внимания обмен, хотя их система, как и вся буржуазная система, покоится на меновой стоимости. Но поступали они так единственно потому, что товарная форма продукта представлялась им чем-то само собой разумеющимся и они поэтому рассматривали только величину стоимости, В обмене продукты отдельных индивидуумов обнаруживают себя как продукты всеобщего труда лишь благодаря тому, что они получают свое выражение в виде денег. А эта относительность коренится уже в том, что они должны проявлять себя как наличное бытие всеобщего труда и могут быть сведены к нему лишь как относительные, только количественно различные выражения общественного труда. Но самый обмен не дает им величины стоимости. В обмене они выступают как всеобщий общественный труд, а насколько они могут проявлять себя как таковой, это зависит от того, в какой мере они могут проявлять себя как общественный труд, т. е. зависит от числа тех товаров, на которые они могут обмениваться, следовательно от размеров рынка, торговли, от того ряда товаров, в котором они выражают себя в качестве меновой стоимости. Если бы, например, существовало только четыре различных отрасли производства, то каждый из четырех производителей значительную часть своих продуктов производил бы для самого себя. Если же существуют тысячи отраслей производства, то каждый может производить весь свой продукт как товар. Весь его продукт может полностью идти в обмен.

Но Ганиль вместе с меркантилистами воображает, что сама величина стоимости есть продукт обмена, между тем как в действительности продукты посредством обмена получают лишь форму стоимости, или форму товара.

«Обмен дает вещам стоимость, которой они без него не имели бы» (стр. 102).

Если это должно означать: вещи, потребительные стоимости, становятся стоимостью, получают эту форму только как относительные выражения общественного труда, то это тавтология. Если же это должно означать, что они получают посредством обмена большую стоимость, чем имели бы без него, то это явный вздор, потому что обмен может повысить величину стоимости товара А, лишь понизив величину стоимости товара В. Насколько он увеличивает стоимость товара А сравнительно с тем, какой она была до обмена, настолько же он уменьшает стоимость товара В. Следовательно, А + В имеют, как до обмена, так и после него, одну и ту же стоимость.