Чтение онлайн

Абсолютная рента может повыситься по той причине, что вследствие дальнейшего прогресса в промышленности падает общая норма прибыли. Норма прибыли может понизиться потому, что имеет место повышение ренты, вызванное возрастанием стоимости земледельческого продукта, а значит и возрастанием разности между его стоимостью и его ценой издержек. (Вместе с тем норма прибыли падает здесь и потому еще, что повышается заработная плата.)

Абсолютная рента может упасть в результате того, что стоимость земледельческого продукта падает, а общая норма прибыли повышается. Она может упасть и потому, что стоимость земледельческого продукта падает вследствие переворота в органическом строении капитала, хотя норма прибыли при этом не повышается. Она может совершенно исчезнуть, как только стоимость земледельческого продукта и его цена издержек становятся равны друг другу, так что земледельческий капитал имел бы то же строение, какое в среднем имеет неземледельческий капитал.

Положение Рикардо было бы верно лишь в том случае, если бы оно было выражено таким образом: когда стоимость земледельческого продукта равна его цене издержек, то никакой абсолютной ренты не существует. Но у Рикардо это положение ошибочно, так как он говорит: не существует абсолютной ренты, потому что стоимость и цена издержек вообще тождественны — как в промышленности, так и в земледелии{103}. В действительности дело обстоит как раз наоборот: земледелие являлось бы каким-то составляющим исключение видом производства, если бы в нем стоимость и цена издержек были тождественны.

Признавая возможность такого положения вещей, при котором не существует земли, не платящей никакой ренты, Рикардо полагает, что даже и в этом случае достаточной опорой служит для него то обстоятельство, что, по крайней мере, существуют такие дозы прилагаемого к земле капитала, которые никакой ренты не платят. Первое обстоятельство столь же безразлично для теории, как и второе. Действительный вопрос заключается в следующем: регулируют ли рыночную стоимость продукты таких земель или таких капиталов? Или же, напротив, не вынуждены ли они продавать свои продукты ниже их стоимости, потому что их добавочное предложение может быть продано только по рыночной стоимости, регулируемой помимо них, а не выше этой рыночной стоимости? В отношении дальнейших доз капитала дело обстоит просто, так как здесь при вложения добавочных доз земельная собственность для фермера не существует и его, как капиталиста, интересует лишь цена издержек; даже в том случае, когда он сам является владельцем добавочного капитала, для него выгоднее вложить этот капитал в арендуемую им землю с прибылью даже ниже средней, чем отдать его в ссуду и, следовательно, получить только процент, а не прибыль. Что касается земельных участков, то земли, не платящие ренты, образуют составные части таких земельных владений, которые платят ренту; от этих последних они неотделимы, вместе с ними они сдаются в аренду, хотя отдельно их нельзя сдать ни одному капиталистическому фермеру (но вполне можно сдать бедняку-арендатору, а также мелкому капиталисту). Эти клочки земли тоже не противостоят арендатору в качестве «земельной собственности». Или же собственник вынужден обрабатывать их сам. Фермер не может платить за них ренту, а даром земельный собственник не сдаст их в аренду, за исключением того случая, когда он хочет таким способом, без каких бы то ни было издержек со своей стороны, превратить свою землю в возделанную.

Иначе обстояло бы дело, если бы в какой-либо стране строение земледельческого капитала было равно среднему строению неземледельческого капитала, что предполагает высокое развитие земледелия или низкое развитие промышленности. В этом случае стоимость земледельческого продукта была бы равна его цене издержек. Тогда уплачиваться могла бы лишь дифференциальная рента. Те земельные участки, которые не дают дифференциальной ренты и могли бы приносить только [собственно] земледельческую ренту, тогда совсем не имели бы возможности платить какую бы то ни было ренту. Ибо, когда продукты этих земель продаются арендатором по их стоимости, то они лишь покрывают его цену издержек. Арендатор, следовательно, не платит никакой ренты. Собственнику приходится тогда самому возделывать эти земли, или же он забирает себе под названием арендной платы часть прибыли или даже заработной платы своего арендатора. То обстоятельство, что этот случай мог бы иметь место в одной стране, не мешало бы тому, чтобы в другой стране происходило прямо противоположное. Но там, где промышленность — следовательно, капиталистическое производство — развита слабо, там не существует капиталистических арендаторов, ибо предпосылкой их существования является капиталистическое производство в сельском хозяйстве. Тогда мы имеем дело с совершенно иными отношениями. чем та экономическая организация, при которой земельная собственность экономически существует только как земельная рента.

В той же главе 17-й Рикардо говорит:

«Сырые продукты не имеют монопольной цены, так как рыночная цена ячменя и пшеницы регулируется издержками их производства точно так же, как и рыночная цена сукна и холста. Единственное различие состоит в том, что цену хлеба регулирует одна часть применяемого в земледелии капитала, а именно, та часть, которая не платит никакой ренты, тогда как в производстве промышленных товаров каждая часть применяемого капитала дает одинаковые результаты; а так как ни одна из этих частей не платит ренты, то каждая из них в одинаковой мере является регулятором цены» (цит. соч., стр. 290–291) [Русский перевод, том I, стр. 207].

Это утверждение, согласно которому в промышленности каждая часть применяемого капитала дает одинаковые результаты и ни одна из этих частей не приносит ренты (которая, однако, в промышленности называется сверхприбылью), не только ошибочно, но и [650] [106] опровергнуто, как мы ранее видели {104} , самим Рикардо.

Теперь мы подходим к рассмотрению теории прибавочной стоимости Рикардо.

Глава 1-я — «О стоимости» — сразу же открывается у Рикардо отделом I, носящим заголовок:

«Стоимость товара, или то количество любого другого товара, на которое он обменивается, зависит от относительного количества труда, необходимого для его производства, а не от большего или меньшего вознаграждения, уплачиваемого за этот труд» [Русский перевод, том I, стр. 33].

Соответственно манере, проходящей через все его исследование, Рикардо начинает здесь свою книгу положением о том, что определение стоимости товаров рабочим временем не противоречит заработной плате, или различному вознаграждению за это рабочее время, т. е. за это количество труда. Рикардо с самого же начала подвергает критике А. Смита, у которого определение стоимости товаров соответственным количеством труда, требующимся для их производства, смешивается со стоимостью труда (или с вознаграждением за труд).

Ясно, что соответственные количества труда, содержащиеся в двух товарах А и В, абсолютно не затрагиваются тем, много или мало из продукта своего труда получают рабочие, производящие товары А и В. Стоимость товаров A и В определяется количеством труда, которого стоит их производство, а не издержками на труд для владельцев товаров А и В. Количество труда и стоимость труда — две различные вещи. Количество труда, которое соответственно содержится в товарах А и В, не находится ни в какой связи с тем, какая часть труда, содержащегося в А и В, оплачена владельцами А и В или даже ими самими выполнена. Товары А и В обмениваются пропорционально не содержащемуся в них оплаченному труду, а пропорционально содержащемуся в них совокупному количеству труда, как оплаченного, так и неоплаченного.

«Адам Смит, который так правильно определил подлинный источник меновой стоимости и который последовательности ради обязан был держаться того взгляда, что все вещи обладают большей или меньшей стоимостью соответственно тому, больше или меньше труда затрачено на их производство, тем не менее выдвинул еще другую стандартную меру стоимости и утверждает, что вещи стоят больше или меньше в соответствии с тем, обмениваются ли они на большее или меньшее количество этой стандартной меры… Как будто это два равнозначащих выражения и как будто человек, труд которого стал бы вдвое производительнее и который поэтому мог бы производить вдвое большее количество товара, необходимо получал бы вдвое больше прежнего в обмен на него» (т. е. на свой труд). «Если бы это действительно было верно, если бы вознаграждение рабочего всегда было пропорционально тому, что он произвел, то количество труда, затраченное на изготовление какого-либо товара, и количество труда, которое можно купить на этот товар, были бы равны, и любое из них могло бы с точностью измерять изменения в стоимости других предметов. Но они не равны» (стр. 5) [Русский перевод, том I, стр. 35].

А. Смит нигде не утверждает, что «это два равнозначащих выражения». Наоборот, он говорит: так как в капиталистическом производстве заработная плата рабочего уже не равняется произведенному им продукту и, следовательно, количество труда, какого стоит товар, и количество товара, какое рабочий может купить этим трудом, представляют собой две различные вещи, — то именно в силу этого относительное количество труда, содержащееся в товарах, перестает определять их стоимость; последняя определяется скорее стоимостью труда, количеством труда, какое я посредством определенной массы товаров могу купить, получить в свое распоряжение. Поэтому мерой стоимостей — вместо относительного количества труда — становится, по Смиту, стоимость труда» Рикардо правильно отвечает А. Смиту, что относительное количество труда, содержащееся в двух товарах, ни в какой мере не затрагивается тем, какая доля из того, что произведено этим трудом, достается самим рабочим, не зависит от того, как этот труд вознаграждается; что, следовательно, если относительное количество труда было мерой товарных стоимостей до появления заработной платы (заработной платы, отличающейся от стоимости самого продукта), то нет никакого основания, почему бы это относительное количество труда не оставалось такой же мерой стоимости и после появления заработной платы. Рикардо верно отмечает, что А. Смит мог употреблять оба выражения, пока они были равнозначащими, но что это не является основанием для того, чтобы употреблять неправильное выражение вместо правильного, когда они перестали быть равнозначащими.