Чтение онлайн

В глубине белой, с колоннами и портретами, низкой залы стояли, дымя табаком, два брата Сомовы, в чесуче и с такими складками на шеях, будто они их перевязали веревочкой. Здесь же вертелся Дыркин, Петр Петрович, в полосатеньком пиджачке, который он при всяком случае называл петанлером.

О травосеянии как средстве удержать в помещичьих руках уплывающую землю беседовал с братьями Сомовыми националист Борода-Капустин. Другой, просто Капустин, держал за пуговицу своего дядю - маленького, усатого, взъерошенного либерала Долгова - и говорил:

– Если тебя приспичила совесть - возьми и поплачь, а мужиков не порти, не трогай.

– Все-таки, того-этого, ты меня лучше за пуговицу не держи, - отвечал Долгов.

Сам хозяин, Егор Егорыч, с виду совсем англичанин, хотя чрезмерно тучный, духом - коренной русак, характером же воробей, как выразилась Тараканова, все чаще пропадал за дверью, где звенели ножи, стучал фарфор, и оттуда долетал его веселый голос; появляясь в гостиной, он говорил:

– Господа, немного еще подождать умоляю, вот-вот Семочка Окоемов подъедет, без него, право же, нет аппетита.

Наконец одна из барышень, Петухова, воскликнула:

– Едет, едет!

Гости подошли к окнам, глядя, как через клеверное поле ехали два экипажа. В переднем сидел один, без кучера, Семочка Окоемов, в заднем Чувашев и какой-то посторонний.

– Кто бы это мог быть?
– задумчиво спросил папаша Рубакин.
– Какой-то брлтый, кажется симпатичный.

– Странная рожа, - сказал Сомов.

– Да, рожа скверная, - промычал младший Сомов.

– Еврей какой-то, - сказал Капустин.

– А надавай ему в шею, - проворчал Борода-Капустин.

Дыркин ничего не сказал; он внимательно вглядывался, точно признавал Растегина; старое, сморщенное лицо его изобразило почти испуг, верхняя губа приподнялась, и появились из-под седых усов желтые зубы.

Экипажи тем временем подъехали; Семочка Окоемов сидел прямо на дне тарантаса, в сене; он замотал вожжи на облучке и высунул огромную босую ногу, но, поглядев в окна, тотчас принялся обувать сапоги, которые снимал, чтобы не тосковали ноги.

Александр Демьянович вошел в залу и слегка даже оробел, увидев такое многочисленное общество. "Дворяне, вот они какие", - подумал он и, еще не зная, как себя повести, на случай несколько раз нырнул головой, как бы кланяясь. Никто на это не ответил. Чувашев подвел его к хозяйке и представил:

– Старинный приятель, приехал по весьма щекотливому делу.

– Насчет мебели, - сказал Растегин. Чувашев же пошел шептать по гостям: "Биржевой воротила, Рокфеллер, приехал деньги швырять".

– А мы встречались, хорошо вас и помню, за картишками... Дыркин, здешний помещик, вот радость нечаянная, - заговорил Петр Петрович, когда до него дошла очередь здороваться, и затряс Растегина за руку, - сядем-ка рядом за обедом, очень, ужасно рад...

Тем временем гости пошли к водке, в изобилии стоявшей за отдельным столом, среди закусок таких аппетитных, что про каждую можно было смело сказать - под такую выпьешь море.

Помещики налегли на водку; у братьев Сомовых с каждой рюмкой оказывалось уже не две, а по шести складок на шее; Рубакин, держась за почки, наклонился над закусками, говорил: "Эх, старость не радость!" - и пил под луковый соус; Борода-Капустин наливал себе зелье прямо в стакан, выпивал духом, говорил: "Ух!" - и нюхал корочку; Капустин приналег на коньяк; один Дыркин больше вертелся да расковыривал вилкой паштеты, за что получил от Сомова замечание: "Что ты, брат, все нюхаешь? Ты ешь, а не нюхай". Тараканов, как человек идеальный, к столу не подходил, хотя и смотрел на него издали, с видимым сожалением шевеля короткими пальцами.

С Растегиным происходило странное: едва он выпивал рюмку, она вновь сейчас же наполнялась, но, когда он нацеливался на какой-нибудь пирожок, снедь исчезала и отправлялась за спиной его в чей-то рот; все это проделывала одна и та же рука, грязная и большая, как лопата. "Съесть бы чего-нибудь, не выдержу натощак", - думал он, и опять его подталкивали под локоть, и голос Семочки Окоемова ревел над ухом: "Ну-ка, последнюю, это вам не Москва, передергивать у нас не в обычае".

Хозяин, Егор Егорович, кое-кого уже оттаскивал за руку от водочного стола, говоря: "Шалишь, брат, ты мне все дело испортишь", и понемногу помещики, вытирая рты, уселись к столу.

Растегин поместился напротив Окоемова, между Рубакиным и Дыркиным. В голове у него стоял гул, и он с ужасом заметил, что число сидящих удвоилось.

Предварительная закладка развеселила всех, увеличила аппетиты; уже старший Сомов грохотал, тряся животом стол; уже Семочка Окоемов потребовал восьмую тарелку ухи, а Дыркин пустился рассказывать вслух такую историю, что помещица Демонова уронила в суп с носа пенсне, повторяя: "Ой, умру!"

Барышни Петуховы мало занимались едой, они делали глазами следующее: глядели ими на кончик носа, закатывали кверху, затем вскидывали их на Растегина.

– Как вам нравится моя дочь? Большая оригиналка, это у нас в роду, точно сквозь туман и гул голосов услышал Растегин голос Рубакина.

– Страшно нравится, - ответил он, замечая, что у вдовы Сарафановой необыкновенно расширяются зрачки.

– Осторожнее, она вас живо обработает, - шепнул сбоку Дыркин.

– У моей дочери мужской характер; если приглядеться, то она привлекательна, - продолжал Рубакин, печально жуя огурец.

– Послушайте, Александр Демьянович, меня вот Капустин спрашивает, вы не покупаете лошадей? У него есть преотличная тройка, - спросил через стол Тараканов, но, дернутый за рукав женой, сейчас же прибавил: - Извините, это я так!

– Видите, как вам навязываются, - шептал Дыркин, - я здесь никого не уважаю. Вот, видите, Сомов, - у него в кабинете нашли младенца в спирту, насилу замяли дело; а этот, черный, худощавый, Борода-Капустин, жену заморил, честное слово, голодом и живет с цыганкой; вы что - опять на Сарафанову смотрите? На нее в прошлом году церковное покаяние хотели наложить за распущенность. А знаете, почему за барышень Петуховых никто не сватается? У их отца жил араб из Индии в камердинерах, оказался больной проказой; смотрите, как у них щеки напудрены. По старой дружбе говорю, вам тут всего станут предлагать - и лошадей, и землю, и мебель, и девицу в жены, - отказывайтесь наотрез. Верьте моему честному слову, все дрянь, а вот как свалит жар, к вечеру едем ко мне, я вас познакомлю с моей домоправительницей, вот это - женщина, настоящая загадка, прямо Будда или сфинкс.

– Ага, вот они когда!
– внезапно закричал Семочка Окоемов басом; перед ним лакей поставил полную миску раков; Семочка крякнул и принялся их грызть, выковыривая, и прихлебывая, и жмуря глаза, причем трудно было рассмотреть, когда он кончал и когда начинал следующего рака; по рукам его и по безбородым щекам текли грязь и сок.

– Дыркин, замолчи сию минуту, иначе об тебя руку оботру, - сказал он вдруг, и на мгновение его мокрая и непомерная рука повисла в воздухе, затем он опять продолжал прежнее занятие.