Чтение онлайн

— Умираю.

Но она не умирала. И, для нее же, было бы лучше, если б она умерла.

Спустя два дня после этого, Андреа завтракал с Галеаццо Сечинаро, за одним из столов в Римской кофейной. Было жаркое утро. Кофейная была почти пуста, погруженная в тень и скуку. Под жужжанье мух, прислуга дремала.

— Так вот, — рассказывал бородатый князь, — зная, что она любит отдаваться при чрезвычайных и причудливых обстоятельствах, я возьми и дерзни…

Грубо рассказывал о дерзновеннейшем приеме, которым ему удалось завладеть леди Хисфилд, рассказывал без обиняков и стеснения, не опуская ни малейшей подробности, расхваливая знатоку достоинства покупки. Время от времени он останавливался, чтобы вонзить нож в сочное, с кровью, дымившееся мясо, или осушить стакан красного вина. Всякое его движение дышало здоровьем и силой.

Андреа Сперелли закурил папиросу. Несмотря на усилие, ему не удавалось проглотить пищу, победить отвращение. Когда Сечинаро наливал ему вина, он пил вместе и вино, и яд.

В какое-то мгновение, князь, хотя и не очень чуткий, стал колебаться, смотрел на старинного любовника Елены. Кроме отсутствия аппетита, последний не обнаруживал другого внешнего признака беспокойства, преспокойно пускал в воздух клубы дыма и улыбался веселому рассказчику своей обычной, слегка насмешливой, улыбкой.

Князь сказал:

— Сегодня она будет у меня, в первый раз.

— Сегодня? У тебя?

— Да.

— Этот месяц, в Риме, поразителен для любви. От трех до шести вечера каждое убежищескрывает парочку.

— И то правда, — прервал Галеаццо, — она придет в три.

Оба взглянули на часы. Андреа спросил:

— Что же, пойдем?

— Пойдем, — ответил Галеаццо, поднимаясь. — Вместе пройдемся по улице Кондотти. Я иду за цветами на Бабуино. Скажи, ты ведь знаешь, какие цветы она предпочитает?

Андреа расхохотался, и на уста его наворачивалась жестокая острота. Но, с беззаботным видом, сказал:

— Розы, в те времена.

Перед фонтаном расстались.

В этот час Испанская площадь имела уже пустынный вид. Несколько рабочих чинили водопровод, и куча высохшей на солнце земли, при дуновении горячего ветра, вздымалась вихрями пыли. Белая и пустынная лестница Троицы сверкала.

Андреа поднялся, медленно-медленно, останавливаясь через каждые две-три ступени, точно он нес огромную ношу. Вернулся к себе, оставался в своей комнате, до двух и трех четвертей. В два и три четверти вышел. Пошел по Сикстинской улице, и дальше по улице Четырех Фонтанов, оставил позади себя дворец Барберини, остановился, несколько в стороне, перед ящиками торговца старыми книгами, ожидая трех часов. Продавец, морщинистый и волосатый, как дряхлая черепаха, человечек, предлагал ему книги. Один за другим доставал свои лучшие тома, и клал перед ним, говоря носовым, невыносимо однообразным, голосом. Оставалось всего несколько минут до трех. Андреа рассматривал книги, не теряя из виду решетки дворца, и из-за шума в собственных висках смутно слышал голос книгопродавца.

Из дворцовых ворот вышла женщина, спустилась по тротуару к площади, села на извозчика и уехала по улице Тритона.

За ней спустился и Андреа, снова свернул в Сикстинскую, вернулся домой. Ждал прихода Марии. Бросившись на постель, лежал до того неподвижно, что, казалось, больше не страдал.

В пять пришла Мария.

Задыхаясь, сказала:

— Знаешь? Я могу остаться у тебя весь вечер, всю ночь, до завтрашнего утра.

Сказала:

— Это будет первая и последняя ночь любви! Во вторник уезжаю.

Она рыдала, сильно дрожа, крепко прижимаясь к его телу:

— Устрой, чтобы мне не видеть завтрашнего дня! Дай мне умереть!

Всматриваясь в его искаженное лицо, она спросила:

— Ты страдаешь? Неужели и ты… думаешь, что мы больше не увидимся? Ему было невыразимо трудно говорить с ней, отвечать. Язык у него онемел, он не находил слов. Чувствовал инстинктивную потребность спрятать лицо, уклониться от взгляда, избежать вопросов. Не знал, чем утешить ее, не знал, чем обмануть ее. Ответил, задыхающимся, неузнаваемым голосом:

— Молчи.

Поник у ее ног, долго, молча, держал голову на ее коленях. Она положила руки ему на виски, чувствуя неровный и бурный пульс, чувствуя, что он страдал. И сама она больше не страдала своей собственной болью, но страдала теперь его болью, только его болью.

Он встал, взял ее за руки, увлек в другую комнату.

Она повиновалась.

В постели, растерянная, испуганная, этим сумрачным жаром безумного, кричала:

— Да что с тобой? Что с тобой?

Она хотела взглянуть ему в глаза, узнать это безумие, но он, страстно, прятал лицо, на груди, на шее, в волосах, в подушки.

Вдруг она вырвалась из его объятий, со страшным выражением ужаса бледнее подушки, с более искаженным лицом, чем если бы она только что вырвалась из объятий Смерти.

Это имя! Это имя! Она слышала это имя!

Великое безмолвие опустошило ее душу. В ней разверзлась одна из тех бездн, в которых, казалось бы, исчезает весь мир, от толчка единственной мысли. Она больше не слышала ничего, она больше ничего не слышала. Андреа кричал, умолял, в тщетном отчаяньи.

Она не слышала. Какой-то инстинкт руководил ее движениями. Разыскала платье, оделась.

Обезумев, Андреа рыдал на постели. Заметил, что она уходила из комнаты.

— Мария! Мария!

Прислушался.

— Мария!

До него донесся стук захлопнувшейся двери.

Утром 20-го июня, в понедельник, в десять часов, началась распродажа ковров и мебели, принадлежавших Его Высокопревосходительству, полномочному министру Гватемалы.

Было жаркое утро. Лето уже пылало над Римом. По Национальной улице, вверх и вниз, беспрерывно бегала конка, влекомая лошадьми со странными белыми чепчиками от солнца на головах. Длинные вереницы нагруженных возов загораживали рельсы. В резком свете, среди покрытых, как проказой, разноцветными объявлениями стен, звон рожков смешивался с хлопаньем бичей и криками возчиков.

Прежде чем решиться переступить порог этого дома, Андреа долго, без цели, бродил по тротуарам, чувствуя ужасающую усталость, такую пустую и полную отчаяния усталость, которая казалась почти физической потребностью умереть.

Увидев носильщика, вышедшего из двери на улицу, с мягкой мебелью на спине, решился. Вошел, быстро поднялся по лестнице, с площадки, расслышал голос продавца.

— Кто больше?

Аукционный прилавок был в самой большой комнате, в комнате Будды. Кругом толпились покупатели. Были, большей частью, торговцы, продавцы одержанной мебели, старьевщики: простонародье. Так как в виду летнего времени любителей не было, то сбегались старьевщики, уверенные, что приобретут драгоценные вещи за дешевую цену. В теплом воздухе распространялся дурной запах от этих нечистых людей.

— Кто больше?

Андреа задыхался. Бродил по комнатам, где оставались только обои на стенах, занавески да портьеры, так как почти вся утварь была собрана в аукционной комнате. Хотя под ногами был густой ковер, он отчетливо слышал звук своих шагов, точно своды были наполнены эхом.

Разыскал полукруглую комнату. Стены были темно-красного цвета, на котором сверкали редкие крапинки золота, и производили впечатление храма и гробницы, вызывали образ печального и мистического убежища, для молитв и смерти. Как диссонанс, в окна врывался резкий свет, были видны деревья виллы Альдобрандини.