Чтение онлайн

— И долго вы страдаете? — настаивала Ирочка. — Временно? Самую малость? Товарищ бригадир, что же вы на мои вопросы не отвечаете?

Он вздохнул протяжно, с горечью. Ирочка уловила острый запах водки и сообразила, куда он бегал. Кульки были маскировкой. Ей стало смешно: оказывается, дядя Дема ее боялся.

— Какой я человек? — сказал вдруг дядя Дема. — Я человек клейменый. На мне, ежели раздеться, живого места нету. С ног до головы на мне война. И на голове война. Если голову моешь и крепко потрешь, оттуда кровь бежит. Кругом война. — Он для того и выпил, чтоб, когда подействует, высказаться единым духом. — Я говорю, кругом война. Как призвали меня освобождать братьев славян, так я не выходил из войны до того дня, когда наши ворвались в рейхстаг. Чего вы от меня хотите? Напрасно.

Ирочка не могла понять, что «напрасно», но слушала его почти с испугом.

— Напрасно вы от меня хотите! Напрасно!

Он повысил голос. Люди, проходившие мимо, оглядывались в их сторону.

— Напрасно от меня требовать. Чего нет, того нет.

— Чего нет? — спросила Ирочка.

— Не знаю. Всего. Форсу…

— Форсу? — удивилась Ирочка.

— Форсу. Нету его во мне. Из деревни я ушел воевать, и живого места на мне нету. Такой я человек. Понятно?

— Понятно.

— Но я человек или не человек?

— Человек.

— Ладно. Теперь мы говорим: потребности… Да?

— Да.

— У человека должны быть потребности человеческие?

— Должны.

— Опять мы читаем: возросшие потребности. Да?

— Да.

— Ну вот…

— Что же именно?

— Завлекла ты меня, девушка! — с болью, упреком, страданием сказал дядя Дема. — Совсем ты меня завлекла. Понятно?

Ирочка понимала только то, что рядом с ней сидел человек несчастливой жизни, одинокий, не любимый многими и в первую очередь ею самой…

— Дядя Дема… — сказала Ирочка и впервые взяла его за руку.

Рука у него была твердая и холодная, точно состояла из одних костей.

Ирочка старалась говорить как можно мягче:

— Вы же старше меня больше чем вдвое! И мы с вами до того разные, что даже выразить невозможно! Не стоит, дядя Дема, нехорошо. Потом я вам должна сказать всю правду. Меня любит Володя Левадов… Неужели вы не замечали?

— Левадов? — удивленно переспросил дядя Дема. — Он же тебя бросит! А я не брошу. Ты подумай… Я ведь на тебе первым делом женюсь. Не то чтобы баловство… У меня и деньги на семью есть.

Как ни жаль было Ирочке дядю Дему, все же она не могла сдержать улыбки. Глаза Демы помутнели, и он заплакал. Это были не то стариковские, не то детские слезы горя и обиды.

— Дни и ночи, — говорил он сквозь слезы, — думал… Ничего, что образованная. Не заносится, пошла к нам на улицу работать. Думал, сойдемся характерами. — Его слезы иссякли, и он продолжал, заглядывая Ирочке в глаза: — И усы. Все для тебя! И не старый я. Меня война побила. Но я не старый. Выходи! Не пожалеешь.

Ирочка шла на свидание с намерением беспощадно разоблачить дядю Дему. Теперь от этого намерения не осталось и следа. Может быть, он действительно полюбил ее, этот побитый войной и несуразный человек?..

— Дядя Дема, — испуганно попросила она, — не надо, дядя Дема! Клянусь вам, я Володьку люблю!

От волнения она сама не слышала, что говорит. Впервые в жизни ей приходилось отстраняться от мужчины с его мольбой и горем. Отстраняясь, она не знала, что надо говорить. Когда Ирочка поняла, что поклялась любовью к Володьке, она невольно удивилась легкости, с какою дала эту клятву. Она никогда не думала, что в самом деле любит Володьку и ни на кого другого не променяет. Но изменить что–нибудь было уже невозможно. Володька появился неожиданно, как из–под земли.

С пепельными, пересохшими губами, которые дрожали так, что она видела это, Володька сказал:

— Ты уйди, Ирина! Я знаю, ты не виновата.

Испуганная до тоски, Ирочка поднялась.

— А мы с ним посидим.

Уходя, она слышала беспомощно–просительные слова дяди Демы:

— Коробок оставили! Захватите… Для вас же куплено!

Потом она услышала хлесткий, противный звук пощечины. Оглянувшись, она увидела, как дядя Дема валился со скамейки на землю. Девочка с большим красным мячом бежала от скамейки. Володька медленными крутыми шагами уходил в другую сторону, прочь от Никитских ворот. Площадь с автомобилями и голубым троллейбусом на перекрестке качалась у Ирочки перед глазами.

Душила тоска, хотелось заплакать, а слезы не шли.

Лежа на диване, Ростик читал книгу знаменитого американского писателя Эрнеста Хемингуэя «Старик и море» в оригинале. Ему нравилось читать с пропусками, и он скользил по поверхности, не вдаваясь в глубину содержания. Слова занимали его больше, чем мысли.

Американскую книгу в оригинале он читал неспроста. Ему предстояла поездка в Южную Америку, испанского языка он не знал, но в английском был силен и хотел стать еще сильнее. Чтение Хемингуэя давалось ему с трудом. Ростик в совершенстве владел лишь языком отелей и официальных приемов. К большему он, в сущности, и не стремился.

Вообще же он читал книги, как многие молодые люди, небрежно и самонадеянно. Писателей — в первую очередь современных, и в том числе Хемингуэя, — он ни в грош не ставил. Сочинения их он читал рассеянно и поэтому никогда не мог вникнуть в их внутреннее содержание. Вследствие своей рассеянности он был равнодушен и к искусству. Поэтому книги не доставляли ему никакого наслаждения. С самого раннего детства его испортили кинофильмы с дурными сюжетами, и он читал великие книги прошлого и настоящего так же, как смотрел кинофильмы. Внимание Ростика привлекала только канва содержания, то, что обычно называется сюжетом. Смысл произведения и тем более его поэзия были ему совершенно недоступны. Он следил за действием с мальчишеским интересом и давал оценки художественным образам с тем же непростительным мальчишеством. Таким путем великие черты реализма превращались у него в унылую будничность. Он знал, например, что солнце не может быть черным, и вся громадная шолоховская картина гибели Аксиньи для него сводилась к происшествию, в котором кончалась любовная связь Аксиньи с Григорием Мелеховым. Так и книга, которую он теперь читал. Отдельные слова и удачные выражения — другое дело, их Ростик запоминал: пригодятся.

Читать было скучно, Ростик посматривал на небо. Смеркалось. Вечером будут гости. Сегодня мать начинает свою кампанию. Старик, который должен был прийти сегодня, интересовал Ростика нисколько не больше, чем старик из книги Хемингуэя. Скучно все это, откровенно говоря. За версту видно, что эти соседи — люди устаревшей категории. Мудрая мамаша почти не говорит о них, а об этой девушке, дочери или племяннице, вообще не упоминает.

Да, в разговорах с Ростиком Елена Васильевна пока не упоминала Ирочку. Она не хотела заранее ее восхвалять. Потом Елена Васильевна объяснит Ростику, в чем сила простоты и естественности, которые присущи этому прелестному юному существу. А пока пусть сын томится незнанием. Но тут мудрая Елена Васильевна ошибалась. Ростик нисколько не томился. Не умел.

Нина Петровна сердилась. Иван Егорович, видите ли, не желал идти в гости. Ему не понравился этот малый. Елена Васильевна тоже ему не нравилась. Подумаешь, какая цаца! Ну, малый еще туда–сюда, но чем плоха Елена Васильевна?

— Почему она тебе не нравится? — в который раз спрашивала Нина Петровна.

А Иван Егорович и сам не знал почему. Он мог бы многое сказать против Елены Васильевны, но ничего определенного не было.

— Мадама! — буркнул он.

Для людей его поколения это слово было символом буржуазности — пусть мелкой, но все–таки буржуазности.