Чтение онлайн

— Достоин. Встречался с ним в Кунерсдорфе.

Он распорядился прорадировать немцам — парламентер будет. Немцы почему-то торопились с переговорами. Условились, что с 4.00 до 6.00 обе стороны прекращают ведение огня. В этот отрезок времени советский парламентер встретится с представителями немецкого командования и возвратится в расположение своих войск. Ни минутой позже. В противном случае советская сторона будет считать затею с переговорами провокацией, и за смерть своего парламентера ответит беспощадной истребительной акцией.

На Берлин пала могильная тишина.

Комната, где расположился командный пункт, иллюминирована самодельными светильниками разных систем, какие только способна создать неистощимая солдатская смекалка. На столах — остатки недавнего пиршества, котелки, кружки, раскупоренные банки из-под мясных консервов.

Навстречу Сьянову поднимается начальник штаба батальона Гусев. У его ног — новенькие сапоги, рядом — на стуле — новое обмундирование. Он здоровается с сержантом кивком головы, предлагает:

— Закуси.

— Спасибо, я сыт, — устало говорит Сьянов.

Гусев осматривает его подозрительным взглядом, и Илья невольно подтягивается.

— Поизносился ты, сапоги, как говорится, всмятку и гимнастерка обгорела. Не к лицу командиру роты.

— Зато немцев сподручно бить.

— Так-то оно так, а придется облачиться во все новое.

— Зачем? — хмурится Сьянов. Уж так повелось у бывалых фронтовиков: в каком обмундировании начал бой, в том будь до конца.

Хлопнула дверь, вошел заместитель командира полка по строевой части майор Соколовский.

— А, ты уже здесь! — И к Гусеву. — Все объяснил?

— Не успел.

Соколовский сел за стол, налил в кружку чаю, положил три куска сахара, протянул Сьянову.

— Вижу, со сна ты, выпей. — И когда старший сержант сел рядом, продолжал, как о чем-то малозначащем, повседневном. — Немцы запросили парламентера. Не от сладкой жизни, сам понимаешь.

У Ильи сильно забилось сердце.

— Я готов! — поднялся он.

Соколовский не удивился, спокойно продолжал:

— Передашь им: безоговорочная капитуляция. Всем гарантируется жизнь. Офицерам сохраняется холодное оружие. После подписания акта о капитуляции — по домам.

— Ясно.

— С тобой пойдет переводчик Дужинский. Еще кого возьмешь?

— Столыпина, товарищ майор.

— Не возражаю. Все?

Сьянов подумал.

— А как быть с оружием?

— Идите так, как воевали — с автоматами и гранатами.

«В нашем положении оружие не поможет», — подумал Сьянов, но почему-то почувствовал себя увереннее. И новое обмундирование надел уже без неприязни. Правда, погоны снял со старой гимнастерки и прикрепил их к новой. Вернулся в роту вместе с Виктором Дужинским. Разбудил Столыпина. Все работало отлично: мысль, слух, зрение. Объяснил Митьке Столыпину и Дужинскому — куда и зачем идут.

Сейчас четверть пятого. Выходим ровно в 4.30. Немецкие представители будут ждать нас к югу от рейхстага — у станции метро.

Виктор сладко зевнул. Сьянов посмотрел на него сердито.

— Недоспали?

— Да.

— Доспите, когда возвратимся, а сейчас повторите, что я вам сказал!

Дужинский повторил — слово в слово. «Ишь ты, штабник, привык сладко поесть, долго поспать, а дело знает», — с уважением подумал Илья и приказал Митьке:

— Бери этот белый флажок, а я на груди прикреплю фонарик. Флажок держи повыше, буду подсвечивать. — Он помолчал, как будто что-то припоминая, и, не припомнив, спросил: — Какое сегодня число?

— Второе мая.

— Ясно.

Стрелки часов показывали тридцать три минуты пятого, когда вышли из рейхстага. Сырой ветер пахнул им в лицо. Под триумфальной аркой Сьянов задержался: куда идти — направо или налево? Решил налево. Здесь вдоль здания тянулась кирпичная стена, сооруженная немцами в оборонительных целях.

— За мной! — приказал он.

Столыпин поднял руку с белым флажком. Илья подсветил ему. Все затаилось, молчало. Только раздавались шаги трех — раз в раз. Через двадцать пять шагов Дужинский четко произнес сначала по-немецки:

— Идут парламентеры. Немецким и русским солдатам не стрелять!

Потом по-русски:

— Идут парламентеры. Русским и немецким солдатам не стрелять!

Из глубины немецкой обороны ударил короткой очередью тяжелый пулемет. Пули застучали по брусчатке. Парламентеры упали, поползли под укрытие стены.

— Повторите громче — кто мы, — сказал Сьянов, чертыхаясь. Но тут их догнал адъютант командира полка, часто дыша, объяснил:

— Идите направо, так условлено. В суматохе забыли предупредить.

Надо было огрызнуться — какая суматоха в таком деле? — но Илья не имел права тратить силы на обиды. Пригибаясь, бегом возвратились под своды триумфального входа. Сели на щербатые ступеньки: две минуты на перекур. Не отдых, перекур, чтобы острее думалось, быстрее двигалось, решительнее делалось.

— Пошли, — Илья растоптал окурок.

Двадцать пять шагов. По-русски и по-немецки: «Идут парламентеры, русским и немецким солдатам не стрелять!» Нырнули в траншею. Солдаты прижались к стенкам, пропуская их — троих, с подсвеченным белым флагом. Сдержанно шутят, подбадривая парламентеров:

— Гитлера на веревке приведите!

— И Геббельса прихватите!

Кто-то зло выругался:

— На какую... мать они нужны!

Кончилась траншея. Черная пустынная площадь. Ветер гонит пыль войны и пожаров. Отсчитаны восемьдесят три шага, два раза Дужинский повторил свое заклятие. И вдруг — траншея. Немецкая. Поблескивают немецкие автоматы, немецкие каски. Чей-то истерический голос на ломаном русском языке: «Довольно войны!» оборвался, будто рот захлопнули ладонью. Молчаливая стена автоматчиков окружила, повела по площади, забитой подорванными танками, самоходными пушками, бронетранспортерами.

Столыпин недовольно басил:

— Не могли дорожку расчистить!

В лицо ударил ослепительный пучок света. Резкий голос приказал:

— Остановитесь!.. Оружие — сюда!

— Мы парламентеры, — слабо воспротивился Илья.

И тот же голос — резонно:

— Парламентеры с оружием не ходят.

Сьянов кивнул головой своим. На подбитый «королевский тигр» положили автоматы, взведенные на боевой взвод гранаты. И снова резкий голос:

— Мы вынуждены вас обыскать.

— На каком основании?