Собрание сочинений в пяти томах
Шрифт:
— Панику сеешь, — сказал хладнокровно Карась.
Турбин обозлился.
— Я? Панику? Вы меня просто понять не хотите. Вовсе не панику, а я хочу вылить все, что у меня накипело на душе. Панику? Не беспокойся. Завтра, я уже решил, я иду в этот самый дивизион, и если ваш Малышев не возьмет меня врачом, я пойду простым рядовым. Мне это осточертело! Не панику, — кусок огурца застрял у него в горле, он бурно закашлялся и задохся, и Николка стал колотить его по спине.
— Правильно! — скрепил Карась, стукнув по столу. — К черту рядовым — устроим врачом.
— Завтра полезем все вместе, — бормотал пьяный Мышлаевский, — все вместе. Вся Александровская императорская гимназия [89] . Ура!
— Сволочь он, — с ненавистью продолжал Турбин, — ведь он же сам не говорит на этом проклятом языке! [90] А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, изволите ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по-украински «кот»? Он отвечает: «Кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.
89
Вся Александровская императорская гимназия. — В романе несколько раз указывается, что Алексей Турбин и его друзья закончили Александровскую гимназию. В этой гимназии (до 1911 г. называвшейся Первой Киевской) в 1901–1909 гг. учился сам М. Булгаков.
90
— Сволочь он, — с ненавистью продолжал Турбин, — ведь он же сам не говорит на этом проклятом языке! — У русских интеллигентов, оказавшихся в Киеве в 1918 г., украинизация, которую проводило правительство Скоропадского, вызывала единодушное недоверие. «Сплошь искусственной» считал ее Д. С. Пасманик (в его кн.: Революционные годы в Крыму. Париж, 1926. С. 108), сходную оценку давал и киевский адвокат А. А. Гольденвейзер: «Политика эта [гетмана. — Я. Л., А. Р.] с самого начала была совершенно беспринципной. Единственным постоянным элементом в правительственной программе было угождение немцам. Немцы, по-видимому, хотели образования независимой Украины; поэтому гвардейский офицер Скоропадский стал украинским националистом и самостийником. <…> Это был лицемерный, притворный национализм. Когда Грушевский и Винниченко производили украинизацию и боролись против русского языка, это могло казаться некультурным и вредным, но, во всяком случае, это было осуществление мечты всей их жизни. Но когда нас стали украинизировать Скоропадский и Игорь Кистяковский [министр внутренних дел. — Я. Л., А. Р.], то это сугубо оскорбляло и коробило своим напускным, деланным характером. <…> Потому-то весь исторический церемониал, которым окружал себя гетман, — все эти хорунжие, бунчуковые, атаманы и старшины, — производили впечатление дурного маскарада» (Из киевских воспоминаний. — Архив русской революции. Вып. 6. Берлин, 1922. С. 229).
Николка с треском захохотал и сказал:
— Слова «кит» у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть…
— Мобилизация, — ядовито продолжал Турбин, — жалко, что вы не видели, что делалось вчера в участках. Все валютчики знали о мобилизации за три дня до приказа. Здорово? И у каждого грыжа, у всех верхушка правого легкого, а у кого нет верхушки — просто пропал, словно сквозь землю провалился. Ну а это, братцы, признак грозный [91] . Если уж в кофейнях шепчутся перед мобилизацией и ни один не идет — дело швах! О, каналья, каналья! Да ведь если бы с апреля месяца он вместо того, чтобы ломать эту гнусную комедию с украинизацией, начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву. Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию! Отборную, лучшую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогой душою. Не только Петлюры бы духу не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули в Москве, как муху. Самый момент: ведь там, говорят, кошек жрут. Он бы, сукин сын, Россию спас.
91
Мобилизация… признак грозный. — В течение октября-ноября правительство гетмана неоднократно объявляло призыв в армию «Украинской державы», но каждый раз мобилизация проваливалась. Последняя мобилизация, объявленная законом от 5 декабря, началась 9 декабря. Русские офицеры, прежде уклонявшиеся от призыва, теперь стали записываться в различные военные формирования. Это было вызвано не только близостью петлюровских войск, но и новой ориентацией последнего кабинета гетмана, который, в отчаянной попытке удержаться у власти, объявил о «работе над воссозданием единой России на федеративных началах» (Киевская мысль. 1918. 16 ноября), пытался получить признание от командования Добровольческой армии, перестал преследовать русскую национальную эмблематику (ср. ниже: «На Владимирской уже развеваются трехцветные флаги») и т. п. Однако в целом и эта мобилизация не удалась. По сообщению Дм. Дорошенко (в его кн.: Історія України. Т. 2. Ужгород, 1932. С. 419), из 15 тысяч зарегистрированных в Киеве русских офицеров в дружины в общей сложности записалась едва ли половина. Другие источники (напр., А. И. Деникин) дают еще меньшие цифры (Революция на Украине по мемуарам белых. М.-Л., 1930. С. 176).
Турбин покрылся пятнами, и слова у него вылетали изо рта с тонкими брызгами слюны. Глаза горели.
— Ты… ты… тебе бы, знаешь, не врачом, а министром быть обороны, право, — заговорил Карась. Он иронически улыбался, но речь Турбина ему нравилась и зажигала его.
— Алексей на митинге незаменимый человек, оратор, — сказал Николка.
— Николка, я тебе два раза уже говорил, что ты никакой остряк, — ответил ему Турбин, — пей-ка лучше вино.
— Ты пойми, — заговорил Карась, — что немцы не позволили бы формировать армию, они боятся ее [92] .
92
…немцы не позволили бы формировать армию, они боятся ее. — Германские власти действительно старались не допускать существования на Украине воинских частей, в которых могли подозревать недовольство оккупационным режимом. Так, еще в процессе гетманского переворота, в апреле 1918 г., они распустили курень сечевых стрельцов Коновальца, затем дивизию «синежупанников», сформированную незадолго до того в немецких лагерях из военнопленных украинцев, и т. д. И даже когда они в октябре 1918 г. дали согласие на формирование русского «Особого корпуса», то важнейшая цель, которая при этом преследовалась, была удаление из Киева русского офицерства, недовольного немцами и гетманом, — по замыслу последних, корпус должен был быть использован для борьбы с «анархией» в прифронтовой полосе, на границе с РСФСР. Уверенность, что немцы «никогда бы не потерпели значительной военной силы на Украине», высказывал в своих мемуарах и опиравшийся на мнение близких к Скоропадскому кругов Н. М. Могилянский (Революция на Украине по мемуарам белых. С. 133).
— Неправда! — тоненько выкликнул Турбин. — Нужно только иметь голову на плечах, и всегда можно было бы столковаться с германом. Нужно было бы немцам объяснить, что мы им не опасны. Кончено. Война нами проиграна. У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас — Троцкий. Вот что нужно было сказать немцам: вам нужен сахар, хлеб? — берите, лопайте, кормите солдат. Подавитесь, но только помогите. Дайте формироваться, ведь это вам же лучше, мы вам поможем удержать порядок на Украине, чтобы наши богоносцы не заболели московской болезнью. И будь сейчас русская армия в Городе, мы бы железной стеной были отгорожены от Москвы. А Петлюру… к-х… — Турбин яростно закашлялся.
— Стой! — Шервинский встал. — Погоди. Я должен сказать в защиту гетмана. Правда, ошибки были допущены, но план у гетмана был правильный. О, он дипломат. Край украинский, здесь есть элементы, которые хотят балакать на этой мове своей, — пусть!
— Пять процентов, а девяносто пять — русских!..
— Верно. Но они сыграли бы роль э… э… вечного бродила, как говорит князь. Вот и нужно было их утихомирить. Впоследствии же гетман сделал бы именно так, как ты говоришь: русская армия, и никаких гвоздей. Не угодно ли? — Шервинский торжественно указал куда-то рукой. — На Владимирской улице уже развеваются трехцветные флаги.
— Опоздали с флагами!
— Гм, да. Это верно. Несколько опоздали, но князь уверен, что ошибка поправима.
— Дай бог, искренне желаю, — и Турбин перекрестился на икону Божией Матери в углу.
— План же был таков, — звучно и торжественно выговорил Шервинский, — когда война кончилась бы, немцы оправились бы и оказали бы помощь в борьбе с большевиками. Когда же Москва была бы занята, гетман торжественно положил бы Украину к стопам его императорского величества государя императора Николая Александровича.
После этого сообщения в столовой наступило гробовое молчание. Николка горестно побелел.
— Император убит, — прошептал он.
— Какого Николая Александровича? — спросил ошеломленный Турбин, а Мышлаевский, качнувшись, искоса глянул в стакан к соседу. Ясно: крепился, крепился и вот напился, как зонтик.
Елена, положившая голову на ладони, в ужасе посмотрела на улана.
Но Шервинский не был особенно пьян, он поднял руку и сказал мощно:
— Не спешите, а слушайте. Н-но, прошу господ офицеров (Николка покраснел и побледнел) молчать пока о том, что я сообщу. Ну-с, вам известно, что произошло во дворце императора Вильгельма, когда ему представлялась свита гетмана? [93]
93
…во дворце императора Вильгельма, когда ему представлялась свита гетмана? — Скоропадский ездил с визитом в Германию в первой половине сентября 1918 г.
— Никакого понятия не имеем, — с интересом сообщил Карась.
— Ну-с, а мне известно.
— Тю! Ему все известно, — удивился Мышлаевский. — Ты ж не езди…
— Господа! Дайте же ему сказать.
— После того как император Вильгельм милостиво поговорил со свитой, он сказал: «Теперь я с вами прощаюсь, господа, а о дальнейшем с вами будет говорить…» Портьера раздвинулась, и в зал вошел наш государь. Он сказал: «Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части. Когда же настанет момент, я лично стану во главе армии и поведу ее в сердце России — в Москву», — и прослезился.
Шервинский светло обвел глазами все общество, залпом глотнул стакан вина и зажмурился. Десять глаз уставились на него, и молчание царствовало до тех пор, пока он не сел и не закусил ветчиной.
— Слушай… это легенда, — болезненно сморщившись, сказал Турбин. — Я уже слышал эту историю.
— Убиты все, — сказал Мышлаевский, — и государь, и государыня, и наследник.
Шервинский покосился на печку, глубоко набрал воздуху и молвил:
— Напрасно вы не верите. Известие о смерти его императорского величества…
— Несколько преувеличено [94] , — спьяна сострил Мышлаевский.
Елена возмущенно дрогнула и показалась из тумана.
— Витя, тебе стыдно. Ты офицер.
Мышлаевский нырнул в туман.
— …вымышлено самими же большевиками. Государю удалось спастись [95] при помощи его верного гувернера… то есть, виноват, гувернера наследника, мосье Жильяра, и нескольких офицеров, которые вывезли его… э… в Азию. Оттуда они проехали в Сингапур и морем в Европу. И вот государь ныне находится в гостях у императора Вильгельма.
94
Несколько преувеличено… — Мышлаевский цитирует известную шутку Марка Твена (ср.: Твен Марк. Собр. соч. в 12-ти томах. Т. 12. М., 1961. С. 242).
95
Государю удалось спастись… — Слухи о чудесном спасении царской семьи (расстрелянной 17 июля 1918 г. по приказу Уральского совета) были очень упорными; при этом часто называлось имя Пьера Жильяра, воспитателя наследника, действительно сопровождавшего царскую семью вплоть до Екатеринбурга, но успевшего выехать оттуда до расстрела.