Чтение онлайн

А дальше что?… А дальше что?… А дальше что?

Никита включал магнитофон «Сони», и до него доносился этот унылый вопрос, тысячеустно произнесенный в разных концах нашей необъятной родины партийными придурками и воротилами вроде вас, остро и тоскливо чуявшими глухое шебуршание этих тектонических сил. Только одного «против» вы опасались, как маленького клинышка, вбитого в трещинку монолита и начавшего тем самым пусть медленное, пусть неприметное иному оку, но все же неотвратимое разрушение вроде бы неразрушимой громадины, под тяжестью которой задыхаются и силы, и дух многих народов! Наложили в штаны, завоняли, затрезвонили друг другу, завздыхали в душной истоме тревог и печали: а дальше что?… А дальше что?

Началась, кроме всего прочего, после утечки информации о готовящемся событии серия самоубийств некоторых материально ответственных лиц с богатым воображением.

Все они, благоденствующие полвека в коррумпированной сверху донизу структуре государства, живо представили свое сирое и скорбное будущее после исторического голосования Боронкова против… Огромная страна стояла, пользуясь тут, извините, гражданин Гуров, выражением Швейка, на грани политического, экономического и морального краха.

А когда Громыко поэтично обрисовали трагические картины распада огромной Советской Империи, неизбежно наступившего после акции Боронкова Федора Кузьмича, проголосовавшего против на глазах всего мира, изумленного и обнадеженного этим героическим, открывающим огромные перспективы шагом, то Громыко, говорят, подумывал о петле. Он сидел на Смоленской площади, молчал, а в кабинете Никиты то и дело звучал усиленный мощной аппаратурой, трансформирующей красноречивое молчание в звуковые колебания, внутренний голос министра, и доныне таскающего по лестницам и континентам свой портфель, несмотря на фантастические провалы внешней политики: а что же дальше?

Вот тут-то и втолкнули в кабинет Никиты Боронкова Федора Кузьмича, шепнув ему предварительно, чтобы отвечал на все вопросы правдиво, весело и непринужденно и ни в коем случае чтобы не вздумал посылать Никиту Сергеевичу в жопу: он Боронкову не директор металлургического комбината, он стойкий марксист-ленинец, а также победоносец над драконами Иосифом Виссарионовичем и Лаврентием Палычем.

– Ладно. Постараемся, – будто бы шепнул в ответ инструктору ЦК Федор Кузьмич.

– Вот ты каков! – сказал Никита. – Здорово, гусь лапчатый. Мы тут уже указ подготовили о награждении тебя за мужество, проявленное при исполнении депутатских обязанностей, орденом Кутузова первой степени. Ленинскую премию тоже получишь за вклад в теорию. В какую именно, пока неизвестно. Академик Федосеев думает… Ну, так что же дальше, Федор?

– Дальше будем голосовать, Никита Сергеевич, против, согласно приказу и личной ответственности. У самого ведь тоже многое наболело.

– Ну а против чего же ты собираешься поднять свой мандат, врученный тебе не Эйзенхауэром, а народом? Против чего?

– Против всего, – честно и открыто, по-детски при этом улыбаясь, ответил Ф.К. Боронков и пояснил: – Я тут прикинул своим рабочим умишком, что хули уж разбрасываться по мелочам, по пунктам всяким, статьям и параграфам. Если уж рубать первый раз против, то рубать надо против всего. Хули мучиться, Никита Сергеевич? Что я сюда, ебаться, что ли, приехал за тыщу километров? Неужели уж если мы на партсобраниях возражаем начальству, против говорим, то на сессии Верховного Совета перебздим пердячим паром и рассыплемся в мандраже, как заграничные говнюки в своих ебаных парламентах? Правильно я дотумкался? Давно собирался, да все стращали нас, когда шапки выдавали пыжиковые: не забывать, что все мы за.

– Вот как, оказывается, обстоят дела в голове передового рабочего класса, гегемона нашего, проверенного и испытанного! – говорит Никита. – Ну что ж, Федя, давай сядем и прикинем, против чего же ты все-таки собираешься голосовать? Ведь на тебя и так уже весь мир благодаря журналистской заразе смотрит… Против чего? Неужели против… нашего сегодняшнего, вчерашнего и завтрашнего… против всего? Ты сознаешь свою историческую ответственность?

– Сознаю! От всей груди сознаю! Я уже и с бабой, и с детьми попрощался. Тут я, как Гагарин в космос, запущаюсь и готов на все сто к любой, как говорится, беде. До конца пойду, выстою, Никита Сергеевич. Вам тяжельше было, и то обошлось, а мы как-нибудь перекантуемся.

– Хорошо, – говорит Никита. – Будешь ли ты, Федя, голосовать за утверждение госбюджета на текущий год?

– Зачем же? Конечно, не буду! На хер он мне сдался? – простодушно признался Боронков.

– Поясни, Федя, почему, если ты разбираешься в международном положении, колбасных обрезках и яичном порошке, – потребовал Никита.

– Много расходов на вооружение, мало на автомобилестроение. Мы хотим жить почище фордовских наймитов и катать на рыбалку на машинах. Затем ковров маловато выпускаем, телевизоров. Обувь – говно, пальто человеческого нигде не купить, и я хоть и металлург, но поднимать желаю не тяжелую, а легкую промышленность. От тяжелой у народа уже по две грыжи на рыло имеется. Продолжать?

– Валяй, валяй, – угрюмо, но с большим интересом сказал Никита.

– Еще я желаю перевести часть капиталовложений из атома в сельское хозяйство. Скоро жрать нечего будет.

– Дальше.

– Дальше прошу указать в бюджете точную цифру средств, которыми мы подкармливаем иностранные компартии, а они, как волки, только и смотрят, чтобы в джунгли побыстрее убежать.

– Это ты правильно, Федор, рассуждаешь, но мы так прочно увязли в трясине народно-освободительных движений, что сам не знаю, как быть. Я бы рад из говна вылезти. Суслов мешает. Любит он это дело, дурак.

Хлобыстнул тут Боронков водки стакан из хрустального графина и совсем осмелел.

– Обязательно хочу, чтобы в бюджете указали выплачивать народу денежку за облигации. Мы же от души давали в долг партии и правительству, от детишков кусок, можно сказать, каждую получку отрывали, а вы р-раз – и накрылись жареной мандой все наши займы. Так только в тюрме урки с мужиками поступали. Я против!

– Может быть, ты, Федор, также против Асуанской плотины, которую мы по-братски строим в Египте? – спросил Никита.

– Против! Все равно они скурвятся, а денежки, миллиарды наши, плакали. Я против! Я думаю, что Индонезия тоже скоро скурвится, как скурвился Китай! Выходит, мы на свою шею обстраивали его? Ведь мы за те же деньги могли школ настроить, новую модель ботинок изобрести, стадо увеличить, лишних ракет десять в космос захреначить! Откуда такая глупая недальновидность? Спасибо, что вы быстро очухались. А по моему мнению, надо крупные капиталовложения делать не в друзей так называемых Советского Союза, а в торговлю с врагами. Они завсегда могут оказаться друзьями, а вот дружки только и ждут, чтобы обхавать нас, ободрать почище и в удобный политический момент заячьи уши приделать. Да кто вам, между нами, девочками, дороже, Никита Сергеевич, собственный народ или Насеры, Лу-мумбы и прочие Ким-Ир-Сены?

– Короче говоря, на сессии ты не собираешься одобрять нашу классовую внешнюю политику, имеющую в виду во главе с Громыко освободить всех из-под власти капитала и империализма, а заодно захватить у миллионеров ихние нефтяные месторождения, концерны и тресты?

– Да! Я голосну против! Ни за что не одобряю внешнюю политику. Не хера нам делать в Африке и в Азии. Дома дел хватает. Нечего самим становиться империалистами. Мы – нижнетагильцы – против! Тут нам все ясно, в отличие от Громыко! Против! Да и зачем освобождать от капитала американца, шведа, австралийца, канадца, финна и других рабочих разных наций, включая японца, если они загребают в пять-десять раз больше меня? Чтобы снизить уровень жизни? Где тут логика-то? Не понимаю. Я против, потому что я болею за брата по классу, за пролетария, и зла ему не желаю, но каждую получку завидую. Тут ничего мы с тобой поделать не можем. Давай закусим, Никита Сергеевич. Хороша у вас водочка! Родник!