Чтение онлайн

И наконец случилось то, чего давно ожидал и боялся Максимов. Ночью Серебряков разбудил его. Слабо потрескивая, горел костер, вырывая из темноты лицо Серебрякова.

— Что такое? — спросил Максимов.

Серебряков толкнул его локтем.

— Крутит да вертит, трет да мнет, — сказал он, показывая на мирно спящего Черняя. — Только беды с ним наживешь. Ведь он — преступник государственный. Ему и от русских и от турков бежать нужно. А ведь тут турецкая граница. Русские его поймают, так второй раз небось не отпустят. А турки с нас живых шкуру сдерут. Это хорошо, что мы на своих напоролись. А если бы в турецкий стан попали, тогда бы на нас смотреть стали? Вырезали бы из спины по ремню и кверху ногами повесили.

Максимов посмотрел на Серебрякова, в голове у него гудело.

— Так что же делать? — спросил он.

Серебряков покосился на спящего Черняя.

— А то, что нечего с ним валандаться. Только беды наживешь. Выбрать время поудобнее да спустить с рук долой.

— Как спустить?

— Да уж известно как, — сказал улыбаясь Серебряков. — Долго валандаться с ним не приходится.

В степи было очень тихо. Только, умирая, потрескивал костер да в густой траве кричала какая-то птичка.

Максимов посмотрел на Серебрякова.

— И возьмешь ты себе на плечи такое дело? — спросил он.

Серебряков улыбнулся:

— Убить Черняя ничего не стоит. А вот отпустить его — за это вот по головке уж не погладят.

Максимов, не решаясь, покачал головой.

— Не знаю, — сказал он, глядя в глаза Серебрякову. — Думай уж ты сам.

— Я уже вздумал, — сказал Серебряков. — Я еще месяц тому назад все это вздумал. Только знать хотел, что вы скажете.

— Я как ты, — ответил Максимов.

— Ну, а коли так, — сказал Серебряков, — то и решать нечего. Ясное дело. — Он отошел от Максимова и, сбросив куртку, лег на нее. — Вам и мешаться не надо, — сказал он через минуту. — Я все один обделаю. Он и проснуться не успеет.

Подложив под голову руку и вытянувшись около костра, Черняй спал.

Через тридцать лет, составляя свою автобиографию, Державин так записал о Черняе:

«По обнаружении всех обстоятельств, сказать должно, что когда Серебрякову и Максимову не удалось вышеозначенных в польской Украине награбленных кладов отыскать, ибо все области те как военный театр против турков занят был войсками и не можно было им без подозрений на себя шататься в степях и искать клада, то они предводителя их Черняя отпустили или куда дели неизвестно».

Весь день прошел у Державина в хлопотах. Кроме прямых обязанностей, Бибиков нагрузил на него работу по приведению в порядок дневников, называемых так: «Дневные записи поисков над самозванцем Пугачевым».

Это была на редкость трудная работа.

Он сидел в канцелярии, замыкая двери на ключ и утопая с головой в ворохе исписанной бумаги.

Матушка Фекла Андреевна худела, горбилась, с каждым днем становилась все более молчаливой и опасливой. Здоровье сына волновало ее особенно. Раз она ходила даже к какому-то чудотворцу вынимать просфору за здравие воина Гавриила. Но спросить сына, где он засиживается по ночам, не смела и даже плакала только ночью, украдкой от домашних.

Мальчик возвращался поздно ночью, усталый, чем-то недовольный, и сразу же проходил в свою комнату.

Есть ему подавали туда же.

И всю ночь в комнате сына горел свет, и когда мать прикладывала ухо к замочной скважине, ей был слышен голос сына, произносящий какие-то непонятные для нее, диковинные слова. Собственно не голос даже, а пение. Мальчик пел.

Расхаживая по комнате, натыкаясь на мебель, он пел тягучим фальцетом о победе русского оружия, о славе, о божестве, о смерти, о жизни. Мать не разбиралась в этих словах, — слишком кудрявых и громких, чтобы быть понятными, но уходила от двери она с чувством, похожим на то, с каким недавно стояла на обедне чудотворца.

Она уже знала — сын ее сочинял стихи.

Однажды, возвратившись из комиссии, Державин увидел у себя в комнате странного гостя. Положив на стол какой-то пестрый узелок и прислонив к стене посох, сидел у стола, дожидаясь его, Серебряков.

Это явление настолько было чудовищным, что Державин даже не сразу поверил своим глазам.

А Серебряков уже встал с места и, низко поклонившись, подошел к нему вплотную.

— С приездом в вашу отчизну, Таврило Романович, — сказал он смиренно.

— Серебряков! Ты ли это? — спросил Державин ошалело.

Серебряков поклонился еще раз.

— К вашей милости прибегаю, — сказал он.

— Стой! Стой! — крикнул Державин. — Как же так? А где же Черняй?

Они стояли друг перед другом и смотрели друг другу в глаза. Внезапно Серебряков широко махнул рукой.

— Где ему полагается быть, Таврило Романович, там он и есть, — сказал он, улыбаясь.

Державин взглянул на него прямо и страшно.

— В тюрьме? — спросил он.

Серебряков покачал головой.

— Что ему в тюрьме сидеть? Он человек вольный, как тот ветер, что в степу. Либо смерть, либо воля.

— Так значит?.. — спросил Державин. — Значит, вы...

Серебряков улыбнулся.

— Значит, Гаврило Романович, что хочу я его высокопревосходительству Бибикову большую помощь оказать, дабы того вора и обманщика Емельку живьем взять и ее императорскому величеству доставить в клетке.

— В клетке?

— В клетке-с, Гаврило Романович, живьем для показа.

Державин опустился на стул и показал Серебрякову на кресло около себя.

— Ну, садись, рассказывай, — бросил он коротко.

Серебряков жирно откашлялся.

— Как я его высокоблагородием господином Максимовым из тюрьмы выпущен под его расписку...

— Да ты дело говори. Как ты думаешь помочь его высокопревосходительству, — прикрикнул Державин.

— ...То я и просил бы, чтоб он надзор за мной доверил ему же, господину Максимову, — спокойно докончил Серебряков.

Он вынул из кармана лист бумаги, сложенный вчетверо, и, развернув его, начал рассказывать.

План Серебрякова был серьезен, прост и примечателен. Не план, вернее даже, привез он Державину, а общие соображения насчет поимки Пугачева. Все основывалось на успешном действии правительственной армии, которая в последнее время стала теснить дерзкого самозванца.

— Несомненно, — говорил Серебряков, — разбитый самозванец подастся к раскольникам, ибо всему свету известно, что он и сам раскольник. И конечно, он придет к иргизским пустосвятам, тем воровским старцам, которые до сей поры его скрывали. И прежде всего на память ему придет — в дворцовое село Малыковку, где он уже раз был. — Вот тут и начинаются соображения его, Серебрякова.