Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий
Шрифт:
Марго невозможна. Сегодня она уверяла меня, будто бы у них в деревне есть настоящая колдунья, которая сглазила ее, когда она родилась, и что теперь из-за этой колдуньи она и учится хуже всех и болеет сердцем.
Какой вздор! И как можно верить в такую чепуху? И для того ли дана человеку жизнь, чтобы он тратил ее на такие пустяки, как болтовня о колдуньях!
Недавно я прочитала в журнале, что в среднем человек живет семьдесят лет. Но это же ужасно мало! Ведь каждый человек спит ежедневно по восемь часов, а это значит, что из семидесяти лет надо вычеркнуть третью часть. И это значит, что для жизни у него остается только сорок семь лет. А если подумать о том, что до пяти лет многие даже не понимают, что они живут, и если все учатся от восьми лет до двадцати, а не живут, тогда для жизни остается всего-навсего лишь тридцать лет. Но и это еще не все! Ведь столько времени все тратят на завтраки, обеды, ужины, на раздевание и одевание и просто так сидят, ничего не делая, что для жизни не остается почти ничего. Какие-то пустяки! Ну как можно тратить считаные часы жизни на разные глупости, болтать о колдунах, учить молитвы, скучать в церкви! Когда же человеку жить тогда?
И вот сейчас, в эту минуту, я вдруг подумала: «А правильно ли я поступаю, расходуя свою жизнь на записки в своих тетрадках?»
Решила посоветоваться об этом с дядей Васей и заодно спросить у него, о чем же все-таки писать в дневнике.
И что записывать в те дни, когда ничего не происходит?
Этот листок, написанный рукою дяди Васи, наклеиваю в тетрадь на память.
«Не так важно прожить долго, уважаемая тетка, как важно прожить хоть немного, да с толком. Пожалуй, ты напрасно отняла у человека двенадцать лет на ученье. Человек живет и в школе. И как ты можешь учиться, если не будешь жить? Почему также выбросила ты из жизни время на завтраки, обеды, ужины и на разные процедуры? Человек и во время обеда живет. Особенно во время хорошего обеда. Не могу посчитать правильным и выброшенную тобою треть жизни на сон. Машина и та нуждается в остановке, а человек тем более. Отдыхая по ночам, он не напрасно теряет часы своей жизни, он восстанавливает ее. Для того, чтобы жить. Попробуй не поспи месяц! Доживешь ли ты тогда не только до семидесяти, но и до семи лет?
Но все же я согласен с тобою. Живем мы до обидного мало. Согласен и с тем, что даже очень короткую эту жизнь мы заполняем пустяками. Убиваем часы своей жизни, да еще и спрашиваем друг друга: „Как бы нам сегодня убить время?“
Забавно? Как ты думаешь? Будто нам миллион лет отпущен для жизни и мы не знаем, что же с ним, с этим миллионом, делать.
Жизнь, тетка, — это самое большое счастье наше, это праздник из праздников, величайшая наша радость; и тот, кто понимает это, — тот живет и шагая по улице, и умываясь, и примеряя костюм, и решая задачки, и познавая мир, людей, и ощущая тепло земли и солнца, и прислушиваясь к шуму ветра, к шорохам растущих трав. Жизнь твоя — это звезды, дожди, солнце, цветы, это мир, в котором ты живешь. Постарайся только не быть в этом мире бесплатным пассажиром, зайцем. Не привыкай только брать радости жизни, ничего не отдавая взамен. Не будь потребителем жизни, потому что настоящий человек — творец жизни, и его, настоящего, тем и можно отличить от ненастоящих, что после него остается что-то на земле: завод, дерево, новая машина, научное открытие, полезная книга, обработанная земля. Да мало ли что может оставить после себя на земле человек! А уж если кроме старых калош да фотографий не останется ничего после смерти человека, то какой уж это человек? Просто брюхо на двух ногах.
Писать ли тебе свои записки? Непременно! Обязательно!
Твои ежедневные записи дисциплинируют тебя, приучают к усидчивости, помогут тебе приобрести навыки работать вдумчиво и серьезно.
Ты спрашиваешь: о чем писать? Попробуй теперь написать о том, как изменились ребята за этот год и какой сама ты стала».
А по-моему, ребята совсем не изменились. Все остались такими же, какими были в прошлом году. И девочки и мальчишки. Только другими стали игры и у всех появились новые интересы.
Раньше мы увлекались играми в прятки, в «секреты», собирали коллекции, но теперь все больше нас интересует кино. Мы любим также ходить в театр; многие стали учиться танцевать, кое-кто превратился в «чернокнижников» и все свободное время читает книги. Увлечение спортом становится в классе просто какой-то болезнью.
Мальчишки учатся боксу, гоняют по футбольному полю мяч, занимаются в спортивных залах фехтованием, легкой атлетикой, а девочки увлекаются баскетболом и волейболом, игрой в пинг-понг, фигурным катанием на коньках. Но все по-прежнему любят больше всего баловаться, дурачиться, разыгрывать друг друга.
Нет, не сумею я написать что-нибудь интересное о ребятах нашего класса, потому что никаких особенных, необыкновенных девочек и мальчишек у нас нет, а если нет выдающихся ребят, то какие же необыкновенности могут быть?
Спросила Валю:
— Кто, скажи, из наших ребят выдающийся, по твоему мнению?
— У нас? Выдающиеся? — Валя рассмеялась. — По-моему, Славка! Выдается своим длинным носом. Да еще Лийка Бегичева! Своим хвастовством! — Она подумала немного и сказала небрежно: — Между прочим, Вовка Волнухин сказал сегодня, что у меня красивые волосы.
— Ну и что?
— Ничего! Просто сказал: «Красивые волосы! Как золото!»
— Да? А ты что сказала?
— Я? Сказала: «Ничего особенного!»
— По-моему, тоже ничего особенного! У нас такого цвета кастрюля… Медная!
— Ну и не ври! Вовка лучше тебя разбирается… А ну, смотри!
Валя приложила кончик своей косы к моей руке с часами и, очень довольная, засмеялась:
— Точь-в-точь! Ну, ничем, ничем не отличается от золотых часов!
Я чуть было не сказала, что они у меня анодированные, но потом подумала: а зачем ей знать об этом?
Ой, Валька! И что она только думает? Сегодня была у нее, и мы вместе решали задачки. Я предложила ей погулять немного в парке, чтобы проветриться после математической пыли, но она сказала, что будет заниматься английским языком, а когда я согласилась повторить с ней английский, Валя покраснела и начала жаловаться на головную боль.
— Я сначала полежу немного, — сказала она. — У меня какой-то шум в голове.
Ну, это меня не удивило. После задачек моя голова тоже и шумит, и гудит.
— Ладно, — сказала я, — отдыхай! — И пошла одна в парк.
И что же?
Возвращаясь домой, я увидела на углу Кузнецовской и Севастьяновской Валю. И с кем? С Вовкой Волнухиным!
Так вот почему она не пошла со мною в парк! Вот как у нее болит голова! Ну, хорошо! Я так разозлилась, что готова была побить ее, но потом подумала: «А может быть, она случайно вышла на улицу, может, ее послали в магазин и она также случайно встретилась с Вовкой, Нельзя же думать о своей подруге только плохое. Надо сначала проверить, а потом уж и злиться».
Я остановилась у ограды парка и стала наблюдать за ними.
Разговаривали они недолго. Вовка помахал еще немного руками и пошел к Московскому проспекту, а Валя побрела по Севастьяновской. Я догнала ее и спросила:
— Ты с кем проводишь тут собрание? Это не Вовка стоял?
Валя смутилась, покраснела.
— При чем тут Вовка? — забормотала она. — Просто вышла подышать немножко… Ну… и это… стояла и думала.
Интересно, о чем можно думать на улице?
— Ну, и как? Придумала что-нибудь?
Валя пожала плечами и отвернулась.
Бессовестная какая! Променяла подругу на какого-то мальчишку и еще отпирается. Какой же это друг, который встречается с мальчишками на углах, да еще скрывает свои встречи?
Я схватила ее за руку, повернула лицом к себе.
— О чем ты говорила с Вовкой? — ущипнула я ее.
— Просто встретились! — пропищала Павликова и покраснела еще гуще.
О, с каким удовольствием я бы стукнула ее по носу!
— А почему краснеешь? Ага, ага! Ну, посмотри мне в глаза. Я же все видела! Ты стояла с Вовкой и разговаривала о дурацкой любви.
— Неправда, неправда! — закричала Павликова. — Я не стояла! Я шла. И он шел! Потом остановились. Он спросил…
— Что спросил?
— Спросил… Просто спросил: «Ты куда?» А я… — И вдруг сказала со злостью: — Не понимаю… Пристаешь, а сама не знаешь, что тебе нужно…
— Мне от тебя теперь ничего не нужно, Павликова! — сказала я спокойно, вежливым голосом. — И вообще освобождаю тебя от своей дружбы… И раньше никогда не навязывалась, а сейчас…
Слезы душили меня так, что я не могла сказать больше ни слова. Толкнув ее в снег, я побежала домой и целый час плакала от обиды.
Такая неблагодарная эта Павликова. Я для нее на все готова. Хранила все ее секреты и тайны, а она так поступила со мной. И с кем дружит? С Вовкой, который всем девочкам говорит: «Ну ты, явление природы, чего расквакалась! Катись, пока не получила путевку!»
Поплакав, я села за стол и нарисовала Вовку с большим носом и кривыми ногами, а чтобы его не спутали с другими, внизу подписала: «Это Вовка Волнухин». Рядом с кривоногим уродом изобразила Вальку с торчащей, как метла, косичкой и огромным бантом. Бант получился похожим, но все-таки для ясности (чей бант?) написала: «В. Павликова». Под рисунком поместила известные всем в школе стишки: