Чтение онлайн

В ходе процесса Дрейфуса для подтверждения весьма шаткой версии о виновности еврея-офицера, выдвинутой самим военным министром Мерсье, выступил сотрудник разведывательного отдела генштаба полковник Анри. Адвокат Дрейфуса Морнар так рассказывал об этом выступлении пять лет спустя на заседании кассационной палаты в 1899 году: «…только когда он видит, что дело проиграно, что Дрейфус ускользает из его рук, только тогда он просит вторичного вызова, только тогда он выступает, торжественно призывает Христа в свидетели и, обратившись к нему своей широкой грудью, украшенной орденом Почетного легиона, восклицает: „Изменник, вот он!“

В романе, когда становится ясно, что для обвинительного приговора оснований мало, святой отец Филибен просит вызвать его свидетелем: „…он заговорил громоподобным голосом и кратко сообщил суду, что однажды видел письмо Симона, адресованное его другу и подписанное такими же инициалами. И когда Граньон (председатель суда) стал на него наседать, задавать ему бесчисленные вопросы, требуя подробностей, отец Филибен, театральным жестом указав на распятие, заявил, что связан тайной исповеди и больше ничего не может сказать“ (кн. 1, гл. III).

Полковник Анри оказался главным свидетелем по делу Дрейфуса. Святой отец — главным свидетелем по делу Симона.

Чтобы придать обвинению таинственность, председатель трибунала, судившего Дрейфуса, провел часть заседаний при закрытых дверях. Адвокат Дрейфуса Деманж заявлял протесты, мотивируя их необходимостью гласного обсуждения дела. „Что же могло оправдать такую таинственность?“ — спрашивал в 1898 году адвокат Золя Лабори, говоривший присяжным: это делалось ради того, чтобы французы считали, „что существовала измена доказанная, измена, установленная неоспоримыми вещественными доказательствами, воображали, что на самом деле произошел захват на месте преступления…“

Точно так же, как Деманж, против закрытых дверей протестует в романе адвокат Симона Дельбо, но председатель суда Граньон, преследуя те же цели, что и его прототип, удаляет публику.

Наконец, чтобы оказать решающее воздействие на членов военного суда, присяжным по распоряжению военного министра был показан некий фальшивый документ, неведомый защите и обвиняемому, документ, который якобы с несомненностью обличал Дрейфуса. Позднее лидер французских социалистов Жорес обратился на заседании палаты с запросом к правительству, гласящим: „Были ли членам военного трибунала, которым надлежало решать дело Дрейфуса, представлены документы, могущие установить или подтвердить виновность последнего, и притом так, что эти документы не были предъявлены обвиняемому и защитнику?“ Председатель совета министров Жюль Мелин сказал на это: „Я вам отвечаю, что мы не хотим рассуждать об этом с трибуны, и я не желаю идти навстречу вашим расчетам“. Однако это явное нарушение судебной процедуры оказалось впоследствии важнейшим мотивом для кассации, — два члена трибунала рассказали об этом вопиющем давлении на присяжных со стороны правительства. Один из них, капитан Фрейстеттер, сообщил, что судей ознакомили с документом, согласно которому „этот каналья Дрейфус выдал иностранцам крепостные планы в районе Ниццы“. Между тем в бумаге, которая имелась в виду, значилось — „этот каналья Д.“, а то, что речь в нем идет о Дрейфусе, было безответственным домыслом обвинения.

Аналогичный эпизод имеет место в романе: председатель суда входит к присяжным в совещательную комнату и, продемонстрировав им некий сомнительный документ, до этого не представленный ни адвокату, ни обвиняемому, добивается обвинительного вердикта. И в романе тоже это нарушение судебной процедуры оказывается важнейшим поводом для кассации — после того, как староста присяжных, архитектор Жакен, мучимый угрызениями совести, поведал об этом адвокату Симона.

Как видим, история первого суда над Дрейфусом воспроизведена в романе со скрупулезной точностью. Почти то же относится и к последующему развитию событий. Дело Дрейфуса развивалось так.

В 1897 году брат Альфреда Дрейфуса Матье подал заявление военному министру, что им обнаружен истинный автор бордеро и что таковым является пехотный офицер граф Эстерхази. Ведется расследование, затем состоится суд над Эстерхази, и ему при закрытых дверях выносится оправдательный приговор. После оправдания Эстерхази в газете „Орор“ появляется письмо Золя президенту, следствием которого является суд над Золя, обвиненным в клевете на армию и правительство. Конечным итогом дела Золя (приговоренного к году тюрьмы и высокому штрафу) оказалось заседание кассационного суда (май — июнь 1899 г.), который принимает решение о передаче дела Дрейфуса на новое рассмотрение другому составу военного суда.

В „Истине“ все развивается в основном так же, — выведен даже брат осужденного Давид, прототипом которого является Матье; отсутствуют только сам Золя, его выступление в „Орор“ и его судебное дело. Зато адвокат Золя Лабори действует в романе под именем Дельбо — адвоката Симона. Заседание кассационной палаты принимает решение о пересмотре дела Симона, и созывается новый суд при новом составе присяжных.

Второй суд над Дрейфусом (1899) не оправдал подсудимого, несмотря на очевидную невозможность поддерживать обвинение и на явную виновность Эстерхази. То же и в романе; второй суд выдвигает фантастические доводы — будто бы Симон подделал подпись брата Горжиа, явно обличенного преступника, и выносит обвинительный приговор. В реальном деле Дрейфуса нелепый приговор объясняется нежеланием компрометировать армейский мундир, в романе — нежеланием уронить достоинство католической церкви. Как уже говорилось, Дрейфус был оправдан и реабилитирован в 1906 году; и Симон в романе дождался полной реабилитации лишь много лет спустя.

Итак, в деле Дрейфуса центральную роль играла армия, ее генералы и офицеры, которых правительство не хотело очернить в глазах общественного мнения. Золя подставил на место армии другую, еще более страшную реакционную силу — католическое духовенство; с точки зрения республиканских властей, лучше сгноить на каторге ни в чем не повинного человека, чем признать преступность церкви и подорвать слепое доверие к ней народа. Переместив центр тяжести в сторону церкви, Золя смог широко развить тему, над которой думал уже много лет: он еще раз на материале современной французской действительности показал враждебность католицизма нации и прогрессу. Воюя против католицизма, Золя продолжал великую традицию французской литературы, начатую еще Рабле и продолженную Вольтером и другими энциклопедистами XVIII века, а также Беранже, Гюго и, если говорить о современниках Золя в конце XIX века, Анатолем Франсом. Сам Золя еще в „Ругон-Маккарах“ обрушивался на церковь, которой Наполеон III был обязан своим возвышением („Завоевание Плассана“), и поставил эту проблему в центр серии „Три города“. Католическая церковь была для него символом невежества, главным оплотом идеологической и политической реакции.

Тот факт, что в основе событий „Истины“ лежали реальные происшествия, хорошо знакомые каждому французскому и, шире, европейскому читателю, усиливал непосредственное воздействие романа. Золя к этому стремился, и, создавая своих персонажей, он сознательно ориентировался на реальные прототипы. Как уже говорилось, Симон — это Дрейфус, брат Симона Давид — Матье Дрейфус, адвокат Симона Дельбо — адвокат Золя Фернан Лабори. Список этот можно значительно расширить: Рашель Симон, жена Симона, — жена Альфреда Дрейфуса, брат Горжиа — граф Эстерхази, брат Фюльжанс — Дю Пати де Клам, брат Филибен — полковник Анри, Граньон — председатель военного трибунала Делегорг, Луиза Фроман, дочь Марка Фромана, — дочь Золя Дениза, сам Марк в значительной степени автобиографичен, — Золя вложил в его уста свои переживания и мысли. Даже конфликт Марка с женой Женевьевой соответствует реальному факту: он повторяет историю отношений Жореса с его женой, „женщиной набожной, соблюдавшей требования церкви“, как писал Золя в подготовительных материалах под общим заглавием „Персонажи“. В этих характеристиках автор нередко сам ссылается на избранный им прототип. Так, о брате Горжиа говорится: „…он обладает духом подлинной религиозности, как Эстерхази — духом военного… Это и есть преступник, мой Эстерхази… человек, который под покровом своей сутаны погряз в разврате… Я дам ему сообщника, нового Анри, монаха, как и он; между ними — трупы; их показания погубят невиновного“. В иных случаях характеристики, данные Золя в „Персонажах“, содержат зерно образа, его идею. О Симоне он пишет: „Тридцать два года. Сам охвачен патриотическим пылом… Хочет, чтобы ему простили его расу… Маленький, сухопарый, жилистый. Голубые глаза, кроткие и умные. Нос еврейский, большой и тонкий. Изящный рот, но лицо некрасивое. Никакой внешней привлекательности, слабый и чуть надтреснутый голос. Вид щуплый… В глубине души легко ранимый человек, идеалист, мечтатель“. О Рашели Симон: „Очень красивая, очень нежная брюнетка… Покорно позволяет себя обожать и сама обожает мужа. Нежный брак. Это обожание, эта женская красота нужны для того, чтобы преступление, в котором обвиняют Симона, было необъяснимым. Двое детей, которых он тоже обожает. Очень развитое чувство семьянина, очень узкий круг знакомств“. В целом семья Симонов похожа на семью Дрейфусов, но Золя лишил своего героя дрейфусовского богатства; адвокаты постоянно подчеркивали, что Дрейфус получил большое наследство, умноженное огромным приданым, и видели в этом дополнительное доказательство того, что ему не было никакой надобности рисковать жизнью, продавая секретные сведения иностранным разведкам.

Среди подготовительных материалов к „Истине“ у Золя, как всегда, имеется развернутый „Набросок“, занимающий более трехсот убористо исписанных страниц. В „Наброске“ отчетливо формулированы важнейшие мысли, которые автор был намерен провести в своем романе. Приведем лишь отрывок: „Я исхожу из идеи, что если прогресс человечества идет медленно, то причина в том, что большинство людей не имеет достаточных знаний. Значит, в основе всего лежит образование. Знать, и прежде всего знать истину — это позволило бы осуществить скорый прогресс, обеспечило бы всеобщее счастье. Недавний пример — дело Дрейфуса. Если Франция не была с нами, то это потому, что она не знала, не могла знать, — она питалась не только ложью, но и образом мысли, который не позволял ей методически рассуждать, приобрести разумные убеждения. Поэтому она оказалась неспособной на справедливость. Способ мышления должен быть изменен; экспериментальный метод должен быть предпочтен всему, и немедленное правосудие окажется возможным. Я должен, вследствие этого, сделать Марка учителем… Марк должен быть уверен, что только одна истина может сделать людей способными к справедливости и счастью, а отсюда его борьба за истину против церкви, борьба, кончающаяся освобождением от Рима…“

„…Истина для Марка. Я уже устроил так, что он питает страсть к ней. Некоторое время он был оптимистом, убежденным, что истина обладает неодолимой силой, которой поддаются все души. Истина идет вперед, и ничто не может остановить ее. Даже когда он побежден в первой главе четвертой книги, он все же настаивает, что истина преуспевает, и в конце концов оказывается прав. В этом мой триумф“. Последняя фраза свидетельствует, между прочим, о том, что Золя отождествляет себя со своим героем Марком Фроманом.