Девочка: Ты что-нибудь нехорошее затеял? Перья у нее из подушки выпустишь? Фишке глаз выклюешь?
Зум: Что ты, что ты! Не бандит я в самом деле. С сегодняшнего вечера, когда тетка за свои пасьянсы сядет, я и начну…
Девочка: Что начнешь, Зумик? Алло? Ты хочешь, чтобы я умерла от любопытства?
Зум: А вот… Только она за пасьянс, а я: «Хочу к Кате. Хочу к Кате…» Тридцать раз, девяносто раз! Пока она из себя не выскочит. И есть перестану, пить перестану, одна попугайская тень от меня останется. Утром она — за кофе, а я опять: «Хочу к Кате», она — за обед, а я опять, она — за ужин, а я опять. Прямо она позеленеет, нервы у нее как бешеные пружинки сделаются, сорвется и побежит к твоему папе: «Умоляю тебя, возьми свой подарок обратно, или я выброшусь из первого этажа на улицу!» Хорошо?
Девочка: О! Конечно, она не выдержит. А если она рассердится и тебя зонтиком по голове хлопнет?
Зум: Пусть только хлопнет! Я такой крик подыму, что все соседи и ажан с улицы сбегутся… И сейчас же я позвоню в «Общество защиты попугаев от бесчеловечного обращения»… У меня и телефон на обоях под вешалкой записан.
Девочка: Гм… А если папа не согласится тебя принять и распорядится, чтобы тебя отправили в зоологический сад?
Зум: Ни в коем случае! Я там жил сорок лет тому назад. Спасибо! Пахнет керосином и устрицами, кормят одним конопляным семенем, и птицы орут, как пьяные матросы… И… там нет тебя!.. Слышишь, Катишь?
Девочка: Слышу, Зум. Ты очень нежная птичка.
Зум: Мерси. Никуда меня папа твой не отправит. Во-первых, если он благородный папа, он должен сдержать свое слово и исполнить твое исполнимое желание. Во-вторых… пусть дразнит, пусть не дразнит, — я его больше за палец цапать не буду. И петь буду только тогда, когда он на службу уходит… Так ему и скажи. Рикс! Прощай, Катишь, — тетка по лестнице подымается… ноги о подстилку вытирает. Алло? Ты слышишь? Я уже начинаю… Хочу к Кате! Хочу к Кате!! Хочу к Кате!!!
Шел-брел богатырь пеший —Подшутил над ним лесовик-леший:Прилег он в лесной прохладе,А леший подкрался сзади,Коня отвязалИ в дремучую чащу угнал…Легко ли мерить версты ногамиДа седло тащить за плечами?Сбоку меч, на груди кольчуга,Цепкие травы стелются туго…Путь дальний. Солнце печет.По щекам из-под шлема струится пот.Глянь, на поляне под дубомЛев со змеею катаются клубом,—То лев под пастью змеиной,То змея под лапою львиной.Стал богатырь, уперся в щит,Крутит усы и глядит…«Эй, подсоби! — рявкнул вдруг лев,Красный оскаливши зев,—Двинь-ка могучим плечом,Свистни булатным мечом,—Разруби змеиное тело!»А змея прошипела:«Помоги одолеть мне льва…Скользит подо мною трава,Сила моя на исходе…Рассчитаюсь с тобой на свободе!»Меч обнажил богатырь,—Змея, что могильный упырь…Такая ль его богатырская стать,Чтоб змею из беды выручать?Прянул он крепкой пятою вбок,Гада с размаха рассек поперек.А лев на камень вскочил щербатый,Урчит, трясет головой косматой:«Спасибо! Что спросишь с меня за услугу?Послужу тебе верно, как другу».«Да, вишь, ты… Я без коня.Путь дальний. Свези-ка меня!»Встряхнул лев в досаде гривой:«Разве я мерин сивый?Ну что ж… Поедем глухою трущобой,Да, чур, уговор особый,—Чтоб не было ссоры меж нами,Держи язык за зубами!Я царь всех зверей, и посмешищем статьМне не под стать…»«Ладно, — сказал богатырь.—Слово мое, что кремень».В гриву вцепился и рысью сквозь темную сень.У опушки расстались. Глядит богатырь —Перед ним зеленая ширь,На пригорке княжий посад…Князь славному гостю рад.В палатах пир и веселье,—Князь справлял новоселье…Витязи пьют и поют за столом,Бьет богатырь им челом,Хлещет чару за чарой…Мед душистый и старыйИ богатырскую силу сразит.Слышит — сосед княжне говорит:«Ишь, богатырь! Барыш небольшой.Припер из-за леса пешой!Козла б ему подарить,Молоко по посаду возить…»Богатырь об стол кулаком(Дубовые доски — торчком!)«Ан врешь! Обиды такой не снесу!Конь мой сгинул в лесу,—На льве до самой опушкиПрискакал я сюда на пирушку!»Гости дивятся, верят — не верят:«Взнуздать такого, брат, зверя!..»Под окошком на вязе высокоСидела сорока.«Ах, ах! Вот штука! На льве…»Взмыла хвостом в синевеИ к лесу помчалась скорей-скорейИзвестить всех лесных зверей.Встал богатырь чуть свет.Как быть? Коня-то ведь нет…Оставил свой меч на лавке,Пошел по росистой травкеИскать коня в трущобе лесной.Вдруг лев из-за дуба… «Стой!Стало быть, слово твое, что кремень?..»Глаза горят… Хвостом о пень.«Ну, брат, я тебя съем!»Оробел богатырь совсем:«Вина, — говорит — не моя,—Хмель разболтал, а не я…»«Хмель? Не знавал я такого»,—Лев молвил на странное слово.Полез богатырь за рубашку,Вытащил с медом баклажку,—«Здесь он, хмель-то… Отведай вина!Осуши-ка баклажку до дна».Раскрыл лев пасть,Напился старого меду всласть,Хвостом заиграл и гудит, как шмель:«Вкусно! Да где же твой хмель?»Заплясал, закружился лев,Куда и девался гнев…В голове заиграл рожок,Расползаются лапы вбок,Бухнулся наземь, хвостом завертелИ захрапел.Схватил богатырь его поперек,Вскинул льва на плечо, как мешок,И полез с ним на дуб выше да выше,К зеленой крыше,Положил на самой верхушке,Слез и сел у опушки.Выспался лев, проснулся,Да кругом оглянулся,Земля в далеком колодце,Над мордою тучка несется…Кверху лапы и нос…«Ах, куда меня хмель занес:Эй, богатырь, давай-ка мириться,Помоги мне спуститься!»Снял богатырь с дерева льва.А лев бормочет такие слова:«Ишь, хмель твой какой шутник!Ступай-ка теперь в тростник,Там, — болтала лисица,—У болота конь твой томится,Хвостом комаров отгоняет,Тебя поджидает…»<1926>
Беден был старик Аньело, —Все имущество — петух.Старичок ел кукурузу,А петух червей и мух.Наконец бедняк решился:«Денег нет… Я слаб и стар.Понесу-ка в среду утромПетушка я на базар.Кукуруза на исходе!Раздобудусь табачкомИ неделю буду кушатьТыкву с сахарным песком».Две колдуньи на базареХвост приметили в руке…«Петушок?» — и загалделиНа волшебном языке.Но старик был сам не промах,Колдовской он понял сказ:В голове у этой птицыБыл чудесный скрыт алмаз!Кто в кольцо его оправит,Сразу тот всего достиг —Все, чего не пожелает,Он получит в тот же миг.Сбыть за грош такое чудо,Чтоб из тыквы кашу есть?Через вал тайком с базараПоспешил он перелезть…Под платаном у фонтанаПтице голову свернул,Раздобыл алмаз чудесныйИ в тряпицу завернул…Прибежал, вприпрыжку, в город:«Мастер! Сделай мне кольцо!»На заре домой вернулся —На щербатое крыльцо.«Эй, кольцо! Верни мне юность,Выстрой замок со стеной…А красотка-королевнаЧтоб была моей женой!»Повернул кольцо, и диво:Нет морщин, глаза горят…В алом шелковом камзолеОн стоит среди палат.Молодая королевна,Губки бантиком сложив,Говорит: «О, мой Аньело,Ты, как яблочко, красив…»Две колдуньи злей гадюки:Клад уплыл у них из рук!Сшили куколку — и в замокСквозь каминный влезли люк…Кукла пляшет, лентой машет,Вальс в животике звенит:Эта кукла королевнуПриманила, как магнит…«Сколько стоит?» — «У АньелоНа мизинце есть алмаз:Как уснет, сними колечко,—Нам за куклу в самый раз!»Королевна как ребенок:Маком вспыхнуло лицо,—Из-под полога цветногоВедьмам вынесла кольцо…И глядит… старухи скрылись,Дом — сарай из старых плит…За холщовой занавескойКто-то тоненько храпит.Подошла: на грязных доскахСтарый дед, сморчок сморчком…Гневно хлопнула калиткойИ ушла в отцовский дом.Ест Аньело кукурузуСо слезами пополам.Королевны нет как нету…Сколопендры по углам.Вместо замка — жалкий домик,Лоб в морщинах, череп гол…Вдруг мышонок из-под бочкиСо скамейки влез на стол.«Эй, старик! Ты к нам был ласков…Есть в горах мышиный край,Отправляйся в наше царство,Там помогут… Не вздыхай!»Близ лазейки в мышье царствоУ мышей был свой кордон.«Кто идет? — спросила мышка. —Не кошачий ли шпион?»Набежал народ хвостатый…«Ба, Аньело? В добрый час!Отдохни у нас покуда.Хочешь сыра и колбас?Не горюй, — алмаз добудем,Снарядим мы двух мышей:Не видать кольца колдуньям,Как своих свиных ушей!..»Мыши рысью в путь пустились.Вот и черный дом в лесу.Две колдуньи спят на шкуреС паутиной на носу…У одной алмаз на пальце.Мышка палец стала грызть…Полусонная колдуньяХвать рукой себя за кисть:На пол сбросила колечко,А другая мышка вмигПодхватила светлый перстеньИ в окно горошком шмыг…«Получай!» Аньело ходу, —Побежал домой, как волк.Повернул кольцо вкруг пальца:Снова замок, слуги, шелк…Молодая королевна,Взор смущенно опустив,Говорит: «О, мой Аньело,Ты, как солнышко, красив!»Помирились… Что ж тут делать?А старух за злую прытьПриказал кольцу АньелоВ двух вербл юдиц обратить.Все? Не все. Постой немножко…Благодарность — первый долг.Кликнул утром слуг АньелоИ сказал: «Возьмите в толк! —Отправляю в мышье царствоС провиантом семь подвод:Две с ослиной колбасою,Две с зерном — на целый год,Две с голландским старым сыром(Мыши страшно любят сыр),—А в последней — кукурузаИ отборнейший инжир».1926
Игорь живет в тупичке, в старом солидном, сером доме. Окно в столовой непрозрачное, все в матовых квадратиках, по которым нарисован усатый, взбирающийся до самого верха виноград. Но если окно чуть приоткрыть (ведь на улице теплынь) — видно все, что на улице делается. Благо подоконник почти у самого тротуара, в нижнем этаже. А совсем открывать окна нельзя, потому что прохожие не должны знать, что в чужой квартире делается. Не полагается.
Справа и слева такие же серые парижские дома-близнецы. Но перед шестиэтажными строгими стенами зеленеют веселые платаны. В пыльной листве копошатся воробьи, перелетают с ветки на ветку, рассказывают друг другу воробьиные новости. Порой какой-нибудь любопытный воробей наклонит с нижней ветки голову и внимательно смотрит бисерными глазками на тротуар: что за возня внизу, чего это дети, как воробьи, с места на место перепархивают? Только мешают крошки подбирать… Хотелось бы воробью вмешаться в детские игры, да страшно, еще хвост оттопчут, или в рот кому-нибудь влетишь с разгону. Дети ведь в воробьиных глазах — великаны. Все равно как нам бы вздумалось с допотопными мамонтами поиграть: интересно, но разве решишься?
Мальчик, смотревший из окна, вздохнул. Он тоже не решался в детскую уличную возню вмешиваться, но причины у него были свои, не воробьиные. Он только-только начинал еще говорить по-французски. Как же играть, когда ты вроде глухонемого? Французские мальчики спросят: «Как тебя зовут?», а ты смутишься и ответишь: «Половина двенадцатого». Жили-жили в Болгарии, только научился болтать по-болгарски, тронулись в Берлин. Осилил, было, немецкий, — сочинение даже писал, про честную немецкую собаку, которая у воришки сосиски вырвала и колбаснику назад принесла… Трах, в Париж месяц тому назад переехали. Чего это взрослые, как галки, из страны в страну перелетают?
И почему бы во всех странах жителям по-русски не говорить? Язык ясный, симпатичный. Звери все, наверно, по-русски думают. Окончания на конце. Сразу узнаешь, что курица женского рода, а петух мужского. Все это дурацкая вавилонская башня наделала. Наверно, до нее все по-русски говорили, и детям не надо было каждый год, в каждой новой стране себе язык переделывать…
По асфальту мимо окна с грохотом прокатила тройка мальчишек на роликовых коньках. Отвинтить разве колесики у кресел и приладить такие коньки и себе? Нельзя. Кресла хозяйские. Да и винты длинные, в пятку вопьются.
Игорь встал, натянул на светлую головешку синий колпачок и, показав самому себе в надкаминном зеркале язык, пошел к дверям.
* * *
В парадных, просторных сенях чисто и светло. Налево зеркало, — можешь любоваться на себя с головы до ног, если тебе нечего больше делать. Направо дверь в консьержкину клетушку. Сквозь занавеску все видно: маленькая полная женщина сидит перед столом и пудрит носик. Когда ни пройдешь, все пудрит. Сбоку за колонкой — черная колясочка. Это для японского младенца, который живет во втором этаже: очень серьезный младенец… Сколько Игорь над ним пальцами ни щелкал, ни за что не улыбнется. Слева у стены клетка с канарейками. Поют-разливаются, будто и не в темнице живут…
В правом прохладном углу за откинутой к стене дверью — кукольная спальня. Жильцы, серьезные, взрослые люди, проходят один за другим на улицу и ничего не замечают. А Игорь знает. Там драма: кукла при смерти.
Он прислонился к косяку двери и стал смотреть.
Консьержкин мальчуган из соседнего дома — доктор по детским болезням. Кукольная мама, дочка консьержки, которая пудрила носик, очень обеспокоена: у ее куклы лопнула голова… Может быть, прищемило дверью, куклы ведь так неосторожны, вечно суют голову, куда не нужно.