Чтение онлайн

— В таком случае, сударыня, — продолжал следователь, — я, если позволите, предложу вам несколько вопросов.

Денизе окончил допрос супругов Лашене, но не отпускал их: его угрюмый, холодный кабинет словно превратился в светскую гостиную. Писец с равнодушным видом вновь взялся за перо.

— Один свидетель заявил, будто ваш брат получил депешу, срочно вызывавшую его в Дуанвиль… Мы таковой не обнаружили. Писали ли вы что-нибудь господину Гранморену, сударыня?

Улыбаясь, г-жа Боннеон непринужденно, словно ведя дружескую беседу, заговорила:

— Брату я не писала, я ждала его, знала, что он должен приехать, но точного дня он не назвал. Он всегда появлялся без предупреждения, приезжал обычно ночным поездом. Жил он в уединенном флигеле, в глубине парка, двери там выходят на пустынную улочку, и мы даже не слышали, как он подъезжал в коляске, которую брал в Барантене. В доме он показывался лишь на другой день, иногда чуть ли не к обеду, словно уже давно живущий рядом сосед… Но на сей раз я его ждала, он должен был привезти десять тысяч франков, которые мне задолжал. Эти деньги, безусловно, были при нем. Вот почему, я полагаю, и убили-то его, чтобы ограбить.

Наступило короткое молчание; потом следователь, взглянув на нее в упор, спросил:

— А что думаете вы о госпоже Рубо и ее муже?

У нее вырвался протестующий жест:

— О нет, любезный господин Денизе, уж вам-то не следует заблуждаться на счет этих славных людей… Северина всегда была хорошей девочкой, очень кроткой, даже покорной и вместе с тем прелестной, что никому не вредит. Если вы настаиваете, то могу еще раз повторить: я уверена, что она я ее муж не способны совершить злодеяние.

Денизе одобрительно покачивал головой; потом он с торжеством посмотрел на г-жу де Лашене. Задетая за живое, та решила вмешаться:

— Уж слишком вы снисходительны, тетя.

И тогда г-жа Боннеон, по обыкновению не стесняясь в выражениях, выложила все, что думала.

— Оставь, Берта, тут мы с тобой никогда не столкуемся… Северина всегда была весела, любила посмеяться и правильно поступала… Я отлично знаю, о чем вы с мужем думаете. Но у вас, видно, от корысти в голове помутилось, коль скоро вы так удивляетесь тому, что твой отец отказал этой славной Северине дом в Круа-де-Мофра… Он ее вырастил, дал приданое, вполне понятно, что он упомянул ее и в завещании. Разве он не смотрел на нее почти как на дочь?.. Ах, моя милая, деньги так мало значат для счастья!

Действительно, г-жа Боннеон, которая всю жизнь была очень богата, никогда не отличалась корыстолюбием. Больше того, с утонченностью привыкшей к обожанию женщины она не упускала случая подчеркнуть, что для нее главный смысл жизни — в красоте и любви.

— Это Рубо упомянул о депеше, — сухо вставил г-н де Лашене. — Если б депеши не было, господин председатель не мог сказать ему, будто получил ее. Чего ради Рубо солгал?

— Но, — пылко воскликнул Денизе, — председатель мог и сам придумать версию об этой депеше, чтобы объяснить свой внезапный отъезд супругам Рубо. По их собственному свидетельству, он предполагал поехать только на другой день; и вот, очутившись в одном поезде с ними и, видимо, не желая открывать истинную причину своего отъезда, которая, кстати, неизвестна и нам, он придумал историю с телеграммой… Вообще же это не важно, это ни к чему не ведет.

Вновь наступило молчание. Когда следователь опять заговорил, внешне он был совершенно спокоен, но крайне осторожно подбирал выражения:

— Сейчас, сударыня, я приступаю к весьма деликатному предмету и потому прошу извинить характер моих вопросов. Никто более меня не уважает память вашего брата… Ведь разное толковали, не правда ли? Говорили, будто у него были любовницы.

Госпожа Боннеон снова заулыбалась с присущей ей бесконечной терпимостью:

— О любезный господин Денизе, это в его-то возрасте!.. Брат мой рано овдовел, и я никогда не считала себя вправе находить дурным то, что ему представлялось хорошим. Он жил, как ему нравилось, а я не позволяла себе ни во что вмешиваться. Одно только я знаю — он никогда не ронял своего достоинства и до самого конца оставался человеком из высшего общества.

Берта, негодуя, что при ней говорят о любовницах отца, потупила взор; ее супруг, также смущенный, отошел к окну и повернулся спиной к беседующим.

— Извините мою настойчивость, — продолжал следователь. — А что за история произошла с вашей молоденькой горничной?

— Ах да, с Луизеттой… Но, любезный господин Денизе, ведь то была порочная девчонка, которая в четырнадцать лет уже спуталась с каким-то рецидивистом.

Ее смерть хотели обратить во вред моему брату. Это просто низость, я вам сейчас все расскажу.

Без сомнения, она была по-своему чистосердечна. Хотя г-жа Боннеон знала о наклонностях председателя суда и его трагическая смерть не слишком ее поразила, однако она считала необходимым защитить добрую репутацию семьи. К тому же, понимая, что ее покойный брат стремился, по-видимому, овладеть злосчастной Луизеттой, она одновременно считала, что девочка уже была глубоко порочна.

— Вы только представьте себе девчушку, такую миниатюрную, такую хрупкую, белокурую и розовенькую, как ангелочек, да к тому же кроткую и послушную, этакую невинную крошку, которой любой священник отпустил бы грехи без исповеди… Так вот, ей еще и четырнадцати не было, когда она сделалась подружкой некоего каменолома по имени Кабюш, свирепого малого, который незадолго перед тем просидел пять лет в тюрьме за то, что убил кого-то в кабаке. Он жил, как дикарь, на опушке Бекурского леса, в лачуге, сложенной из стволов, обмазанных глиной, — она досталась ему после отца, умершего с горя. Кабюш этот упрямо трудился в полузаброшенных каменоломнях, где, если не ошибаюсь, некогда добывали камни, из которых построена добрая половина Руана. Вот в это логово девчонка и ходила к своему оборотню; он наводил такой страх на всю округу, что жил совершенно один, точно зачумленный. Нередко их встречали вдвоем: взявшись за руки, они бродили по лесу — миниатюрная крошка и огромный звероподобный детина. Словом, уму непостижимый разврат… Натурально, я узнала обо всем только позднее. Ведь я взяла к себе в дом Луизетту почти из милосердия, по доброте сердечной. Ее родные, эти Мизары, последние бедняки, и словечком не обмолвились о том, что, сколько они ни колотили девчонку, она все-таки убегала к своему Кабюшу, если только ее не запирали… Тогда-то и случилась беда. У моего брата в Дуанвиле не было своих слуг. Луизетта и еще одна женщина прибирали в стоявшем в отдалении флигеле, который он занимал. Однажды утром девочка отправилась туда одна и после этого исчезла. По-моему, она уже давно подготовляла свой побег, быть может, сердечный друг где-то поджидал ее и увел к себе… Но самое страшное началось потом — дней через пять распространился слух о смерти Луизетты, в подробностях рассказывали о том, будто мой брат пытался ее изнасиловать и при таких чудовищных обстоятельствах, что, обезумев от ужаса, девочка кинулась к своему Кабюшу и, как рассказывали, умерла там от горячки. Что ж произошло в действительности? Ходило столько толков, что трудно сказать. Со своей стороны я полагаю, что Луизетта, и в самом деле погибшая от злокачественной лихорадки, как определил врач, стала жертвой собственной неосторожности: ночи, проведенные под открытым небом, привычка бродить по болотам… Не правда ли, любезный господин Денизе, вы не допускаете мысли, будто брат мог истерзать девчонку? Это гнусно, это невозможно.

Судебный следователь внимательно выслушал рассказ, не выказав ни одобрения, ни осуждения. И г-жа Боннеон слегка смешалась, не зная, чем закончить; потом она решилась:

— Господи! Я вовсе не утверждаю, что брат не позволил себе какой-нибудь вольности с нею. Он любил молодость, и под его суровой внешностью скрывался веселый нрав. Предположим даже, что он ее обнял.

При этих словах целомудрие супругов Лашене возмутилось:

— Тетя! Тетушка!

Но г-жа Боннеон только пожала плечами: к чему обманывать правосудие?

— Он ее обнял, быть может, немного пощекотал. Тут еще нет преступления… Я говорю с такой уверенностью потому, что ведь не каменолом все придумал. Эта испорченная девчонка, Луизетта, солгала ему, сделала из мухи слона, верно, для того, чтобы возлюбленный оставил ее у себя; и тогда Кабюш рассвирепел, он искренне вообразил, будто его любовницу замучили до смерти… Он просто обезумел от ярости и повторял во всех кабаках, что, попадись ему в руки председатель суда, он заколет его как свинью…

Хранивший до этого молчание, следователь с живостью прервал ее:

— Он так говорил? И свидетели могут подтвердить?

— О любезный господин Денизе, да их найдется сколько угодно… Так или иначе, история очень грустная, она причинила нам немало хлопот. По счастью, положение брата ставило его выше всяких подозрений.

Госпожа Боннеон вдруг поняла, по какому новому следу идет Денизе; это ее несколько обеспокоило, и она предпочла больше не углубляться в эту тему и не предлагать вопросов. Следователь поднялся и заявил, что не желает дольше злоупотреблять любезной снисходительностью опечаленных родственников покойного. По его знаку писец прочел показания, под которыми свидетели должны были поставить свою подпись. Протокол был составлен так искусно, из него были так ловко выкинуты все ненужные и компрометирующие выражения, что г-жа Боннеон, уже взявшись за перо, с благосклонным удивлением посмотрела на мертвенно-бледного, костистого Лорана, которого до тех пор даже не удостоила взглядом.