Чтение онлайн

С этим ощущением он успокаивал жену, как малое дитя или старуху, во всем видевшую непреодолимые трудности и страхи.

Тигр возвратился с подводой. Между матерью и сыном снова вспыхнула бессмысленная и слезливая перебранка. Заяц старался их примирить, объяснить им их собственные путаные мысли и желания и давал дельные советы. Впервые его слова принимались без возражений.

Решено было перебраться в Железник к знакомому крестьянину, который много лет носил им молоко. Мать и сын не могли скрыть искренней радости, когда услышали, что Заяц, «само собой разумеется», останется в городе и будет смотреть за домом.

Теперь все пошло быстрее и легче. И все-таки Маргита задерживалась у каждой двери, крестилась, бранила управляющего, сносившего вещи, и кричала Зайцу:

— Смотри за всем… Окна не забывай открывать… В зеленой коробке осталось печенье, новую не начинай…

Но вот наконец спустились по лестнице. Заяц помог разместить скарб. Маргита то и дело вскрикивала, вспоминая о забытых вещах, но тут же обнаруживала их в одном из своих необъятных карманов. Вскоре чемоданы всех размеров и узлы были погружены. Маргита поместилась возле возницы, и он велел ей подобрать беспомощно свисавшие ноги. А Тигр, по-прежнему занятый собой, но жалкий, потерянный и совсем не похожий на того зверя, именем которого он назывался, взгромоздился на тюфяк, положенный поверх чемоданов.

Подвода тронулась; стоя в воротах, Заяц помахал им вслед рукой, будто провожая на загородную майскую прогулку.

Возвратившись в опустошенную квартиру, которая, казалось, перенесла налет грабителей. Заяц прибрал вещи, закрыл распахнутые дверцы шкафов и расставил все по местам. Затем он вымыл руки и с чувством облегчения и полной свободы опустился в глубокое кресло. Так он сидел, пока не вспомнил, что должен передать на Топчидерский холм собранные вчера сведения. Посмотрел на часы и вскочил. Было десять часов.

Только в конце улицы Князя Милоша Заяц обратил внимание на то, что все пешеходы и автомобили движутся в одном направлении — из города. Не успел он подняться по круто взбегающей вверх улице и дойти до перекрестка, от которого влево отходит дорога на Дединье, как завыла сирена. Вслед за ней — вторая. Это был сигнал непосредственной опасности. Заяц ускорил шаг, чувствуя, что весь обливается холодным потом. Мимо него на полном ходу проносились машины, набитые немецкими солдатами, офицерами и штатскими, все они спешили на Дединье и Топчидер.

Недалеко от перекрестка, у Звезды, его догнала молодая крестьянка с перекинутой через правое плечо связкой пустых бидонов из-под молока и узлом за спиной. Лицо ее пылало от возбуждения, она шла торопливым шагом, подавшись вперед и почти не сгибая ног, — характерной походкой крестьянки, привыкшей к тяжелой ноше. Она спросила Зайца, что это за сирена — «просто так» или «та самая»?

— Поторопись, поторопись! А всего лучше сверни в лесок, — ответил ей Заяц таким тоном, будто знал наперед дальнейшее развитие событий.

— А, чтоб им всем пусто было, проклятым!

Полные, свежие губы крестьянки и блеснувший ряд крепких, свежих зубов создавали иллюзию улыбки на ее взволнованном лице.

Со стороны Дуная подали голос зенитные батареи. Все ускоряя шаг. Заяц свернул к улице Толстого. И крестьянка, поколебавшись, тоже свернула за ним с Топчидерской дороги. Она догнала его у дома Дороша и попросила приютить ее, — куда же ей деваться одной?

В саду и возле дома ни кого не было. Даже куры куда-то попрятались. На зов Зайца из подвала показалась Мария. Она сидела там с Драганом при свете свечей. Дорош и Данина еще утром ушли с соседями куда-то в Кошутняк [15] или на Банов холм, чтобы там пересидеть новую бомбежку.

Драган и Мария обрадовались приходу Зайца и пригласили крестьянку присесть. Та со вздохом облегчения скинула с себя поклажу и краем головного платка утерла пот.

В погребе было тихо и прохладно. Ровным пламенем горела свеча. Приглушенные расстоянием, долетали до них отзвуки далеких артиллерийских залпов.

Но обманчивая тишина длилась несколько мгновений. Не успела Мария обменяться с гостьей несколькими приветственными словами, как усилилась артиллерийская стрельба. В небе послышался рокот моторов, еще более могучий, чем вчера, а вместе с ним и первые разрывы бомб, сопровождаемые жутким свистом, треском и грохотом, от которого содрогался подвали качался дом над ними. Дверь в подвал так дергалась и сотрясалась, будто кто-то снаружи ломился к ним.

Заяц стоял на последней ступеньке, возле него примостился Драган, крепко сжимая его руку в своей. Когда начали рваться бомбы, Мария пробралась поближе к сыну.

Обострившимся слухом и зрением Заяц, стиснув челюсти, чутко улавливал происходящее вокруг в неверном полусвете мигающего пламени свечи, по временам погружавшего подвал в темноту.

По началу крестьянка громко охала и причитала, а потом лишь слабо всхлипывала, уткнув голову в колени и прижав руки к подбородку, и замерла, словно ребенок в утробе матери.

Мария безмолвно стояла, напряженно вслушиваясь, держа руку на плече мальчика, и время от времени посматривала на Зайца, кок бы ища подтверждения каким-то своим мыслям. При каждой новой вспышке Заяц видел застывшее лицо Марии и ее глаза, сверкавшие ярким синим огнем. Ни у нее самой и ни у кого другого не видел он таких глаз. Но когда Драган обращал на Зайца свой вопрошающий взгляд, в нем мелькал приглушенный отблеск того же синего огня.

Сознавая свою незащищенность от самой незначительной бомбы в этом подвальчике под ветхим строением. Заяц живо представлял себе возможность близкой гибели, возможность исчезновения из этого мира. Он страстно желал, чтобы скорее умолкли эти страшные звуки: гул моторов в небе, грохот взрывов, стук хлопающей двери, скрип и дребезжание, которые наполняли подрагивающий подвал и весь дом над их головой. Он желал этого всем сердцем и для себя, и для тех. кто был рядом с ним, и еще для многих, многих других. Крепко сжимая руку мальчика в своей, Заяц чувствовал свою кровную связь с «детьми», со всей молодежью, за три года перебывавшей в этом доме и ставшей его друзьями, со всеми теми, кого он не знал, но кто думал, работал и боролся с ними вместе, чувствовал нерасторжимые узы, которыми он был привязан к их общему делу, к грозной схватке не на жизнь, а на смерть, где успех определяют секунды и миллиметры. Он страстно желал мира и жизни.

Тройной массированный воздушный налет на соединения гитлеровцев, окопавшихся в «городе и крепости Белград», продолжался.

Третья атака была самой сильной. Воздушная волна холодным ветром задувала в подвал, проникая сквозь дверь, словно сквозь кисейную завесу, и от ее прикосновения по коже шли мурашки. Свеча погасла. Воздух наполнился пылью. Крестьянка голосила в своем углу, взывая к богу.

Внезапно все стихло. Они зажгли, свечу, открыли дверь, чтобы проветрить подвал, и вышли во двор, только крестьянка не шелохнулась и не меняла своей позы.

Скоро завыла сирена, извещая, что опасность миновала. Было далеко за полдень.

Когда, покрытые пылью, они вышли па террасу, на солнечный свет, они увидели, как все бледны. Крестьянка подавленно молчала, сконфуженная своим недавним испугом. Но постепенно и она пришла в себя, а умывшись и напившись воды, обрела дар речи и преобразилась. И, снова румяная и улыбающаяся, перебросила через плечо свою поклажу и распрощалась со всеми. Заяц напутствовал ее на случай новой тревоги, а она, стоя в калитке, отплевывалась.