Чтение онлайн

Мы въезжаем в город. Видим первые трамваи. На них тоже следы немецких пуль, ранеными вышли они из войны, они скрипят и лязгают, но продолжают работать и перевозить людей на десятки километров по разбросанным заводам. Первые дома, что попадаются навстречу, скорее небольшие домишки, новые, построенные за последние два года. В этом предместье каждому желающему построить жилье городские власти давали материал, извлеченный из развалин, и предоставляли небольшой кредит, только бы люди поскорее воздвигали вот такие, пусть временные, но какие ни на есть жилища. На окнах многих домиков — белые занавески, на подоконниках — цветы, перед многими — садики, оградой которым служит подчас огромное крыло немецкого бомбардировщика. Лишь миновав эти дома, мы попадаем в настоящий город, вернее — в его развалины.

Подобно каждому из вас, мне тоже доводилось видеть и в жизни, и на фотографиях множество разрушенных городов, но эти развалины по масштабам и по характеру разрушения ни с чем не сравнимы. Спустя три года после обширных восстановительных работ чувствуется сила разыгравшейся на этом месте битвы: отчетливо видно, что здесь сражались даже развалины и что даже их приходилось разрушать. Ничто в истории войн не может, думается мне, по объему и ужасу быть сравнимо с этим разрушенным городом, расположенным между степью и водой, близ которого столкнулись два взгляда на жизнь и на мир, две воли, из которых победила лучшая. Развалины эти не мертвы, они словно бы еще дымятся от силы этого столкновения, но сквозь них уже пробиваются сотни примет воли к жизни и к обновлению, целеустремленной воли народа, который знает, за что он сражался, и какой ценой победил, и как он распорядится своей победой.

Мы идем по расчищенным и убранным улицам. Для сталинградцев с самого первого дня освобождения стало делом чести и гордости содержать в порядке развалины своего города с той же любовью и вниманием, с какими они совсем недавно содержали город, с какими они вновь будут его содержать, когда он встанет из руин. Наш хозяин показывает, где находились высокие здания, располагались различные заводы и учреждения. Все это сравнивалось с землей и, более того, вбивалось в землю, пока из последнего подвала не переставал стрелять последний солдат. В рассказе этого молодого серьезного человека странным образом перемешиваются картины боев, которые шли здесь осенью 1918 года, во время гражданской войны, и совсем недавно, осенью и зимой 1942 года.

Не спеша наш гид повествует:

— Тогда, в тысяча девятьсот восемнадцатом году, город носил имя Царицын, красный Царицын, как звали его революционные рабочие. Когда Царицыну стали угрожать белогвардейские банды Краснова, Совет народных комиссаров отправил в Царицын в качестве своего особого уполномоченного товарища Сталина. Тяжелейшие бои, развернувшиеся здесь в тысяча девятьсот девятнадцатом году, закончились победой над контрреволюцией. Город, который позже стал быстро расти и был назван Сталинградом, изобиловал па мятниками и могилами погибших бойцов гражданской войны, пока осенью 1942 года над ним вновь не пронеслась военная буря, разметавшая могилы и разрушившая памятники.

И когда слушаешь этот рассказ, в котором перемежаются картины сражений 1918 года с боями 1942 года, невольно начинает казаться, что это одна война, с одними и теми же целями, частично даже с теми же участниками.

На широких площадях, расчищенных от развалин, тщательно убраны могилы защитников Сталинграда 1942–1943 годов. По сторонам, точно застыв в удивлении, высятся уже восстановленные и заново воздвигнутые дома; в основном это школы, учреждения или предприятия, необходимые для жизни и труда людей.

И в самих развалинах, там, где еще что-то осталось, бурлит жизнь. Здесь временно разместились магазины, конторы, парикмахерские, в которых бреют и стригут женщины в белых халатах с белыми шапочками на головах.

И хотя уже за полдень, на одной из площадей действовал базар — длинные ряды прилавков, где люди покупают лук и картофель, а больше всего рыбу, которой Волга кормит свой народ.

Мы проходим мимо высокого здания элеватора, тонкая башня которого чудом уцелела, хотя столько раз переходила из рук в руки. Мы осматриваем театр в импровизированном помещении, прекрасное здание сталинградского театра разрушено до основания.

Стоим на площади имени 9 Января 1905 года, переименованной теперь в площадь Обороны. Здесь проходил передний край обороны частей славной 62-й армии. Все попытки немцев занять другую половину этой небольшой площади, сбросить вниз ее защитников и, прижав их к Волге, уничтожить провалились.

Встречаются здания, стены которых чудом сохранились. Таков исторический «дом Павлова». В течение двух месяцев горсточка людей из дивизии генерала Родимцева под командой сержанта Павлова оборонялась в этом ветхом доме, не желая ни отступать, ни сдаваться. Перед этим старомодным домом вы чувствуете дыхание великих событий. На стене надпись: «Здесь стояли насмерть гвардейцы Родимцева. Этот дом отстоял сержант Яков Федорович Павлов». А спустя два дня после освобождения сталинградские женщины вывесили на фасаде этого здания свою клятву: «Мы вновь возродим тебя, наш родной Сталинград». И в самом деле они возрождают его. Когда ранним утром смотришь на сталинградские улицы, кажется, будто дома никто не остался и все население вышлю трудиться и разлетелось но городу, точно пчелы. И повсюду рядом с мужчинами женщины, они расчищают улицы, они строят, водят грузовики и автобусы.

На каменной стене в районе Соляной написаны слова приветствия гвардейской дивизии Героя Советского Союза генерала Родимцева, той самой дивизии, в которой служил сержант Павлов. Читаем: «Здесь стояли насмерть гвардейцы Родимцева. Выстояв, мы победили смерть».

Мы идем через центр города от одной славной позиции к другой. Спускаемся в хорошо оборудованный подвал большого здания универмага. Здесь располагался штаб командующего немецкими войсками генерал-фельдмаршала фон Паулюса, где 1 февраля 1943 года он сдался полковнику Бурмакову [42] — тем и завершилась сталинградская эпопея.

Спускается солнце. Медленно и незаметно угасает день в степных просторах. Мы проходим мимо сквера возле братской могилы защитников города. Из земли пробивается трава. На скамейке сидит совсем юная, хорошо и ладно одетая девушка и читает какую-то толстую книгу. Вокруг, насколько хватает глаз, — развалины в багряных красках заката. На их фоне выделяются своей белизной новые или восстановленные здания. И здесь новостройки сражаются с разрухой, подобно тому как пашня сражалась со степью. Но в эти предвечерние часы повсюду царит затишье. Девушка читает. Отдыхает после работы. Труд и отдых — эти два слова часто слышатся в разговорах советских людей. Это словно бы два полюса их активного и плодотворного существования, и они следуют одно за другим, как вдох и выдох здорового организма.

Я стою и думаю о том, что невозможно говорить о Сталинграде и вообще о Советском Союзе, не касаясь проблемы труда и отношения людей к труду. Великие русские писатели, прекрасно чувствовавшие и понимавшие потребности времени и запросы будущего, давно занимались проблемой отношения человека к труду. Так, например, Гоголь в письмах к матери и сестрам не переставал говорить им о труде, причем труде физическом, полевом, который «полезен и благодетелен». И дальше он писал: «После него всякая минута веселья кажется нам веселее вдвойне, пляшет дух от веселья, светлеют очи, смеются веселые мысли, хорошеет и молодеет и лицом человек».

Лев Толстой, другой великий писатель великого русского народа, пророчески глядел в будущее, когда шестьдесят лет назад, во времена самого тяжелого рабства русского народа, утверждал, что работа не должна быть пугалом для одних и тяжкой каторгой для других, но должна стать всеобщим, радостным делом, которое объединяет людей. Однако великая проблема отношения человека к труду могла найти свое полное и правильное решение лишь с установлением советского строя. Смысл этой новой эпохи лучше всего выразил Максим Горький в 1928 году, когда, славя быстрое развитие советской промышленности здесь, на Волге, написал следующие слова: «Я знаю, что такое труд — это источник всех радостей, всего лучшего в мире. И никогда, за всю историю человечества, никогда человеческие ум и воля не взлетали так высоко, как теперь у нас. Будем верить, что рука, сделавшая все то, что я видел, — продолжает Горький, — будет и дальше строить. А если кто-нибудь попытается остановить эту руку, она сожмется в кулак, который раздробит вес, что будет стоять на пути» [43] .